Могильная Мразь

| Part 2 – Ice Devil |

Он не сказал. И не пришел на репетицию в субботу. И не поцеловал меня так, как я просил. Терзает парадоксальная мысль... он будто сделал всё, но в антивселенной, произведя операции над антиматерией. То есть он выполнил возложенные обязательства со знаком «минус», умудрился создать чувство завершенности при полном отсутствии результата. Я не могу объяснить. Демон не нарушает обещания. Но он властен нарушать кое-что другое. Создавать искажения, приводящие к тому, что я, например, потерял всё, что было «после». Да-да, та самая пятница, долгожданная вечеринка, праздник, очень пьяные гости, трехэтажный торт и высокие восковые свечки. Я называю их, подключая мелкие детали, потому что такими выстроил в своем воображении. А наяву? Было что-то? Не знаю. И эти простые слова не могут выразить ужас и недоумение, которые за ними стоят и шепчутся. В дымке и полуэкстазе. Обхватив мерзлыми липковатыми руками мой рассудок. Разве может быть что-то страшнее, чем не быть хозяином своих воспоминаний? Не знаю или не помню? Как могу не знать? И если знаю – почему вдруг не помню? Стёрто мной или кем-то еще? Точно ли я один жилец на все кубические метры своей тесной «комнаты»? Я созерцаю картины, которые я, очень неважный художник, сам бы не нарисовал. День поглотило, безвозвратно под покровы темноты, в ее пасть, в поблескивающие красноватым железом зубы. Я заметил также и язык, странно вообще видеть, как силуэт челюстей надвигается и смыкается над тем, что было тебе дорого, важно и значимо. Видеть то, чего больше никто не видит. Бледная полусфера, похожая на печальную Луну, съеденная хтонической тварью, порождением чьего-то больного кошмара. Не моего, клянусь. Чувство, что так пожираются целые миры. Нет разницы, выдуманы они или реальны. Выжил ли мир завтрашнего дня? Тварь уплывает в сторону, открывая моему взгляду безумное сверкающее... ничто. Место, куда мириады огней, засасываясь, пропадают. Место, что я назвал бы черной дырой, но ее притяжение меня не тронуло. Значит, это что-то иное. Или я сам... я... И новый прилив страха за то, что есть я, опрокинул меня, заставив упасть на спину. Но направления «вниз» не было, как не было и равновесия. Я описал окружность, я прочертил много кривых линий, я попал в вихрь дисбаланса, я ослеп и оглох, потерял корневую константу ощущения, что спина была и я ее ушиб при падении. Кое-что получил обратно, но не всё. Органы зрения и слуха, нужные для восприятия новых фактов. Их истинность или ложность значения не имеет. Картина поменялась. Стрелки прошли полный путь по циферблату, часы звучно протикали, обманув надеждой, что где-то идет время. Может ли это быть давно потерянным шестым чувством? Чувством, что минуты капают в вечность, складываясь в ровный геометрический узор. Они покрывают всё небо. То есть из них небо и состоит. Скопление застывающих капель времени, вроде скопления сталактитов, они растут и растут, спускаясь всё ниже, однажды их острые вершины достигнут поверхности земли. У них кислотные цвета, но я вижу их не глазами, мне лишь мерещатся знакомые краски, пронзительный синий и взрывной лиловый, это что-то за пределами видимых волн, частицы света пляшут на моей сетчатке, купаются и играют в мяч. И это я тоже вижу. И бессмысленно улыбаюсь. У них отпуск, это игра в пляжный волейбол. Я должен насыпать в глаза песка, тогда им будет удобнее играть, на настоящем пляже... А потом – боль в ушах, гул, низкочастотные вибрации, чувство пробуждения, но ложное, тут всё ложное. Небо кончилось, я больше не парю на краю мерцающего ничто. Но где же я? Или «когда» я? Наступал ли сам пятничный вечер? Я больше не уверен в том, что понимаю, что означает слово «пятница». Или «вечер». Раскинув руки (и полностью повторяя позу томительного киллера из своего же сна), я лежу в вязком нефтяном озере, переливающемся черном пятне на фоне совершенно зеленой планеты. И ответы пришли сами, уцепившись за покатые крючочки символа «Э» в слове «Энджи»¹. Потому что, забыв всё, его – я помню. И эта планета – продолжение его, продолжение меня, наше общее «дитя», родившееся из его скупо брошенного семени в мою жадную, иссушенную, а теперь – доверху пропитанную влагой почву. И я отыскал то единственное место среди буйно расцветших полей, где смог блаженно погрузиться в подобие трясины. Область безвременья и беспамятства. Область бесчувствия. Область... нежизни. Именно здесь средоточие всего, что можно назвать словом «я». Здесь я спал, или не спал, работал, питался фантазиями, сдавался, бесился, умирал... Ничего, кроме меня, словно место, куда при зачатии была помещена моя душа. Неужели это особый участок моего собственного мозга? А сам я – часть большого эксперимента над человеческим сознанием, который проводит Хэлл? Может, всех событий, которые я так горячо описывал на протяжении двухсот страниц, никогда не было? Всё сгенерировано моими послушными нейронами и записано на сверхчувствительные неодимовые магнитные платы? Любопытная история взлета и падения, все переживания, страх, боль, гнев, мертвые бабочки... всего лишь сон хронически больного разума? А чем я болен? И помогла ли эта «терапия» излечению? Или лишь ускорила агонию? Должен ли я в конце сойти с ума? Или уже сошел, просто не понимаю разницы между состоянием нормальности и помешательства? Я больше не хочу множить вопросы. Некому на них ответить, некому развеять тяжелые пары моего любопытства. Я должен снова спать, меня окутало теплом и безопасностью, я за непроницаемым барьером, я... дома. Маслянистое озеро сомкнулось вокруг моего тела, погружая в чёрные, более вязкие глубины, радужная пленка поверхности осталась где-то высоко-высоко. И даже если это – могила... в ней нет ни тесного ящика, ни голодных земляных червей. Только тепло, уютное беззвучие, и словно чьи-то руки бесконечно обнимают. Обнимают... Обнимают и трясут.

* * *

- Он никогда раньше не пил этот коктейль, ублюдки! Уберите трубку, он захлебнется в нахлынувшем дурмане! До утра не откачаем! - Джекки, Хаммер вежливо хотел сказать, что мальчику хватит. Вы и правда переборщили с размером стакана. Осторожно, снимите его со стойки. А где та круглая помощница инженера? Нам нужна кровяная сыворотка, чтоб привести его в чувство...

* * *

И снова тряска. По нефтяному озеру гуляет рябь, волны накатывают на зеленый берег, загрязняя цветы, каменное дно ходит ходуном, выбрасывая меня вверх, почему, почему, я так хочу поваляться еще в уютном жидком саркофаге! Планета отскакивает прочь, как теннисный мячик, а с меня, беспомощного и почти плачущего, капает вязкая углеводородная эмульсия, ни вздохнуть, ни пошевелиться, непробиваемый пузырь, я в ловушке. Голоса. Или вой ветра. Откуда в пустоте звук? Сверху спускается красная растрепанная трубка с множеством коротких боковых отростков, похожая на обрубок гигантской вены. Ее кончик проткнул нефтяной кокон и вонзился мне прямиком в рот. Из «вены» тотчас же хлынула кровь, а может, и не кровь, но ошибиться было сложно: горячее, соленое, медно-железистое питьё, вызвавшее позывы к рвоте, а перед глазами – пляску цветовых и чёрных пятен, ужасно, вкусно, мерзко, мало, мало, сжигает язык, миндалины... и я сейчас захлебнусь.

* * *

- Ампулу! Еще, черт возьми, ампулу! Вы видели? Зрачок сузился! Быстрее! Быстрее же! Шевелите жгутиками! Спокойный и собранный (вечерний костюм-тройка, галстук и сигара), я подсматривал за группой взъерошенных, орущих и жестикулирующих оборотней откуда-то сверху и справа. Сбившись поначалу в неорганизованную кучу, они рассосались и открыли моему взору тело того, из-за кого начался сыр-бор. Появились санитары в синих комбинезонах, красные носилки, какие-то металлически сияющие приспособления. Ампулу так и не увидел. Что в ней такого, интересно? Я сам был распластан на деревянном потолке помещения и не сразу сообразил (после двух-трех попыток спуститься), что сквозь мою голову и грудь свободно проходят висящие там разноцветные гирлянды и воздушные шары. - Эм... - я пришибленно тронул ближайший баллон с мордой мишки Тедди, но рука без малейшего сопротивления пролетела дальше. Чтобы затем столкнуться всё же с некой преградой. - Опять мы встретились, - загудел потолок хриплым голосом, напоминающим утробный звон толстостенного колокола. - Извини, что ворвался в твой сон. - Разве это сон? Складывается стойкое впечатление, что я допрыгался со своими неуемными суицидными желаниями. Какой-то добрый самаритянин их исполнил, - не было нужды указывать на тело внизу, с различными предосторожностями укладываемое на носилки, но всё же я не удержался и взглянул в свое бывшее лицо. Цвет мертвенности не был ни белым, ни серым, ни восковым. Я казался совершенно здоровым, только и правда... как будто уснувшим. И все же я не там, в тех полуприкрытых голубых глазах нет ничего, ни божественной искры, ни иного рандомного смысла. Пустота нефтяного озера, пятно нежизни. Два пятна. В неприятной тишине кто-то зарыдал, а кто-то полез на кого-то с кулаками. Я не вижу ничьих лиц, кроме своего, всё размыто, будто волнами набегает, сгущая и уплотняя воздух, а затем убывает. - Ты прав. А я так давно в последний раз врал, что разучился. Никакой это не сон, - разговорчивая преграда, сливавшаяся с потолком, мало-помалу отделилась, сформировавшись в огромное плечо из серого песчаника, сильно потрескавшееся, но вполне прощупываемое. Я неосознанно принялся трогать его, гладить, даже царапать... и наслаждался самой наявностью осязания. У меня есть уже три из пяти базовых чувств. - Хаммер опоздал. Тебя не откачали. - И что теперь? - А ты не удивляешься? - Чему? Может, я должен шокированно смолчать? Или грязно выругаться? Шок – это вроде состояния крайнего сокращения нервных клеток под воздействием слишком сильного электрического импульса, верно? А что есть я теперь? И не плевать ли мне уже на магию электричества? Не плевать ли мне помимо прочего на сам факт свершившейся смерти? Ничего не изменилось. Никакого покоя. Где отпущение грехов? Где суровый архангел с древним свитком? Где трибунал из восьми судей, в конце концов? В нефтяном озере было получше, серьезно. - Ну, положим, я архангел, - с потолка возникла еще каменная ладонь и усердно почесала то плечо, за которое я держался. - Что-то типа него. Свиток по памяти читаю. А проволочек с трибуналом нет, упразднили. - А если я тебе не верю? Да и голос у тебя больно накуренный. - Ну и ладно, - миролюбиво подытожил «колокол». - Перейдем к делу. Обычно мне выдают гранты на самоубийц. Но так как я ошиваюсь подле тебя не одну неделю, мне вверили твою душу в нагрузку к той, которую я схлопотал как ангел-хранитель. - Ни хренашеньки я не понял, - сообщил я честно и с сожалением проводил свое бренное тело вон из зала. Санитары ушли, драку разняли, внизу начиналось угрюмое черное пьянство с горя. - Что тебе от меня нужно? И почему я так добросовестно приклеен к потолку? - Я не могу тебя увести. Тебя мертвой хваткой держит мой клиент. Мертвой, хм... извини за каламбур. - А кто твой клиент? - Ты догадливость вместе с черепушкой потерял? - каменная ладонь сложилась во впечатляющий кулак и ткнула меня в сердце. То есть в ту часть грудины, где оно раньше было. Я охнул, изумленный силой и внезапностью пронзившей меня боли. - Ну? - Бля... - и резко захотелось умереть по-настоящему. Не играть в нелепую пародию смерти, подсунутую неизвестно кем и непонятно, ради чего. Ради моих посмертных мук? Не давиться осознанием нового, неожиданного, жестокого... и придавливающего своей правильностью и логичностью. Ну действительно, кто еще, если не он, фальшивая двуличная свинья. - Тогда можно побыстрее? Сделай всё, что должен по инструкции. К чему пустые разговоры разводить? - Сент-Мэвори, я тоже не с одной извилиной родился. Усиленно шевелю мозгами последние полчаса, решая твою проблему. - Только не обратно, а... - завыл я тоскливо. - Можно меня навечно в пузырь радужной нефтяной пленки? Отпили мне ногу, или за что я там к потолку привинчен. Ну, ты, архистратиг, полномочия, все дела, ответственность, гражданский долг... - Приятный ты парень, Сент-Мэвори. Но шутка до тебя не дошла. Нет смертушки иной, кроме тобой придуманной. И нет никакой разницы в формах копчения и засаливания материи, хоть ты ешь могильных червей, хоть они тебя. При взгляде сверху суть не меняется. Один ледяной тип плевком через колено запустит обратно все жизненные процессы в твоём трупе. И он же может опять всё остановить. Знаешь, в прежние времена он стал бы знатным некромантом. Тридцать секунд реанимации, полет нормальный. Дошло, не? Ты под мухой! Перепил оранжевой настойки и переел ядовитых колес. И откинулся ненадолго в мир коллоидных растворов, вытеснивших кровь. И всё, чем тебя накрыло, всё-всё, начиная с трэшевого озера – выхлопы твоего сопротивляющегося мозга. - Издеваешься?! - я постучал по его плечу, потом покрутил пальцем у виска. - И когда этот «приход» кончится? - Эй, ну потерпи чуть-чуть, ополоумевшие от вседозволенности ребята год у тебя прощения просить будут. Я знаю, знаю... отходняк чудовищный. Я сам пробовал полтаблетки и сам вешался. - Что это за дрянь такая?! Почему я чувствую себя грустным усопшим призраком? - Слушай, это лучше, чем обычная героиновая ломка, там тебе кожу насквозь прогрызть захочется и на стену заползти, а тут сразу удобно: хлобысь, окочурился – и твоя рабочая версия рая. - Какой же это, нахрен, рай... - проворчал я зло, но все же стал понемногу успокаиваться. - А чья идея была? Хорошенький сюрприз на день рождения, мать их! - И расспрашивать не придется, сами во всем покаются. Но если очень хочешь, то вот содержание предыдущей серии: после разговора с солдатом апокалипсиса ты лег спать, как тебе и рекомендовалось, а проснулся в мини-пруду, текущем через зал празднований на первом этаже в особняке Мортеаля. Тебя дополнительно окатили красным вином из садового шланга, имитируя акт рождения в крови и прочих материнских жидкостях, после чего унесли в бар и принялись накачивать веществами. Твоя девушка лежит рядом, кстати, ей досталось еще и внутривенно. - Так, а... санитары были? Что на самом деле произошло, а что нет? - Имей терпение, жмурик ты недоделанный. Повернись лицом вверх, скрести ноги, а руки заложи за голову. Отлично. Ты лежишь на своей уютной постельке именно в этой позе. На подносе рядом стоит запечатанный графин. Не спрашивай, кто его принес. Тот же перец, который позаботился своевременно закинуть меня в твой рассыпающийся псевдо-кошмар. Глаза, пожалуйста, держи закрытыми, а искомый графин ищи на ощупь – сразу, как сможешь шевелиться. Сломай печать на пробке – она восковая, ногти останутся целы – и выпей всё до дна. По вкусу противоядие будет напоминать протухший рыбий бульон, поэтому употреби его побыстрее, пока вкус и обоняние еще атрофированы. Всё запомнил или записку на пиджачок приколоть? Удачи, парень. И когда совсем придешь в себя – не вздумай сплетничать о том, где побывал и с кем пообщался. А сигару я у тебя заберу, ага? Всё равно ты в загробье ее не раскуришь.

* * *

- ...как единственное лекарство, которое способно – было и есть – вытравлять из инфицированных вирус физически. Но в мозгах всё равно остаются деформированные отпечатки воспоминаний о пережитом, которые нельзя заставить забыть. Можно уничтожить лишь вместе с сознанием, то есть стереть его, стереть полностью человека или оборотня. - Этим ты занимался, значит, последние две ночи? Неуемный ботаник. Знаешь, я бы даже согласился. Но Бэла бесполезно лечить. По крайней мере, на этом этапе сотрясающей его сознание лихорадки. Уже завтра он побежит обратно в объятья палача, деформация только усилится с повторным заражением. Придется ждать. Наблюдать. И, очевидно, верить в лучшее. Запиши меня, пожалуйста, в приемный покой к Нэнси, после этой вечеринки многим понадобится моя помощь. - Ты... жертвуешь очень много крови, Эндж. Я не могу позволить тебе стать донором трижды за уходящую неделю. - А у меня есть выбор? Это эпидемия, Хэлл. И речь отнюдь не о Бальтазаре с его маленькой любовной проблемой. Оборотни падают один за другим. Скоро даже моя плазма никого не спасет, если ты не найдешь первопричину. Сколько еще тебе удастся замалчивать информацию? Как долго вообще ты сможешь держать инфицированных в стенах своей импровизированной больничной тюрьмы, не напоровшись на информационную мину? Исключая побег. У каждого за спиной целая гроздь родственников, по сути – вся разветвленная паутина кланов. Или тебе понравились разрушения в лаборатории? - Прости. Ты прав, а я пытаюсь искать лазейки. Повторю банальность, но ты нужен мне, нужнее всех других, двуногих инструментов и синтезированных реактивов. Боюсь, что я слукавил сам перед собой, уверовав в свою всесильность и безнаказанность перед буквой закона, любого закона. Но когда я думаю о тебе, Андж, в системе начинаются глюки и сбои. Программа любви зашита слишком глубоко, в самый главный root-файл, она не позволяет сделать с тобой ничего, причинить боль, навредить... взять крови больше, чем это положено по регламенту. - Тогда почему бы не обойти программу, попросту взяв эту чёртову кровь чужими руками? Малыш Мэйв загнется до того, как ты придешь к консенсусу со своими микросхемами. - Как?! Я же распорядился ввести ему сыворотку для очистки... - Глупый, глупый, самоуверенный Хэлл! Она не подействует. Нашей змейке после слоновьей дозы цианометалата нужен настоящий концентрат силы, двестипроцентное противоядие, а не обезжиренный йогурт. - Оно сожжет слизистые к Церберу и его шестилапой матери! - Раньше надо было думать... прежде чем отпускать моим бойцам металат без рецепта. И тут Хэлл заскулил. Или захныкал. Или каким-то еще способом выдал собеседнику свою капитуляцию и беспомощность. Так или иначе, но этот невероятный звук прошиб меня до очень горячего пота и заставил онемевшее до сего момента тело чуточку отмякнуть и зашевелиться. Глаза я, памятуя наставления «архангела», не разлеплял, да и им и не хотелось особо. Графин нашелся без труда, печать на горлышке я продавил согнутым пальцем. Пробки не было, так что содержимое полилось мне на лицо, подушку и волосы, я раскрыл рот пошире, стремясь поймать и проглотить хоть что-то, затем деревянная рука кое-как сфокусировалась и направила лекарство куда надо. Не знаю, что было туда налито и кем, по вкусу напоминавшее вовсе не гадкий рыбий бульон, а медицинский сироп – но оно подействовало без предупреждения и сразу, одним щелчком. Я вдруг не понял, по какому поводу валяюсь, если полон сил, и зачем мне здоровенный штырь в локоть, если я здоров как бык. Я выдернул иглу, облизнулся, собрал остатки приторного снадобья с лица, вытряс еще пару вкусных капель из опустевшего графина и после этого смог сосредоточиться на том, где, собственно, находился. А находился я ни много ни мало в астрономической обсерватории: сложно было с чем-то перепутать высокий цилиндрический ангар, разводной купол вместо потолка и характерные акустические эффекты. А то, что поначалу было принято мной за кровать, оказалось зеркалом телескопа, застланным толстым матрацем. Подушки, кстати, не имелось, за подушку я принял свернутый валиком банный халат. Графин я брал с изящного стеклянного столика на каменной ножке, туда же и вернул, чудом не перевернув ничего, что там еще стояло. Присмотревшись, я обнаружил, что столик – вовсе не столик, а плоский прожектор, прикрепленный к стене обсерватории на солидной высоте – и вровень с зеркалом. К телескопу была приставлена стальная лесенка, я воспользовался ею, рассудив, что прыгать на пол с семи- или восьмиметровой высоты после чудесного воскрешения – плохая идея. Ну и внизу уже, не успев опомниться, попал в руки одного из собеседников, чей разговор я невинно подслушал. - И вот он обожает меня своим скандально честным и открытым лицом, а больничная распашонка страшно подходит цвету его глаз. Аве мне, - Ангел (я по-глупости надеялся, что он удивится, но где там) довольно сощурился и, пока я соображал, что бы такого сморозить в ответ – поставил на моей шее обширный засос. - Теперь я со спокойной душой могу поджарить заговорщиков на новом супермодном электрогриле. Кушать хочешь? - К вопросу об электрогриле – нет, что-то не голоден, - с искренним любопытством я всмотрелся в мраморное лицо коммандера. Налет тревоги, следы бессонницы, одновременно – облегчение и то сладкое лукавство, к которому я привык. Глупость, наверное, но я скучал по нему. По защитной сфере лучистого тепла, в которую он затягивает всех без разбору в радиусе метра от себя. - Какой сегодня день? - Ты очень правильно спросил, наблюдательный мой, - Эндж обернулся. - Хэлл, а ты еще смел заявлять, что он не раскусит. - Вторник, - сумрачно отозвался Хэлл и принялся взбираться по лесенке. Чуть погодя я услышал, как он, что-то невнятно бормоча и чертыхаясь, складывает мой матрац. Понятно, что больше ничего от инженера не добиться. Расстроен он. Прибит. Не потому ли, что это он?.. - Нет, - синеглазый бог, затмевающий в ясный день солнце, взял меня под руку и повел медленно (или даже осторожно) вдоль столов и тумб с приборами, полукругом опоясывающих площадку с телескопом. - Мастер не участвовал в твоем отравлении прямо. Но был задействован косвенно. Тем, что одним превосходным безлунным вечером синтезировал металат. Ты ведь услышал это название минут пять назад, Мэйв, не правда ли? И наверняка хочешь знать, что оно такое. - Не хочу. Просто скажи – кто? - Он отказался мириться с твоим жестоким решением. Запомнил всё, что ты ему напоследок наговорил, но не послушался. И предпринял отчаянную попытку повторно завоевать твое расположение. Глупым и нечестным путем, да. И хотя его сложно винить в предумышленном покушении на твою жизнь, а сам он триста раз пожалел о том, что подсыпал тебе наркотик в первый же праздничный бокал, я обязан отстранить его от службы до полного выяснения. И если найдутся новые отягчающие обстоятельства, если будет доказано его сознательное вредительство, то есть знание предмета и всех возможных последствий вплоть до риска погружения в кому – ему придется уйти из ELSSAD. - Бллин, - я не мог выразить, насколько гадко себя почувствовал. Отбросом. Заслуженно наказанным. И незаслуженно утешаемым. - Да бллин! Зря ты меня нанял, Эндж! Разве ты не видишь? Я разрушаю твой отряд изнутри. Из-за меня они творят беззакония. И искренне не понимают, почему их наказывают. Почему и за что. Энджи! Им неведома принципиальная разница между добром и... и деловым подходом. Если есть цель. Если победителей не судят. А вы ведь воспитывали победителей! Послушай, всё, чего вы с Демоном достигли за эти годы, тренируя оборотней, я способен перечеркнуть и засрать за пару дней. Я не могу быть вашим фотографом, я... Господи, я сам не понимаю, что я сейчас несу! Скажи мне имя! - Не стоит. - Еще как стоит! Энджи, я не успокоюсь, пока... - Ты очень совестлив, и это похвально, но зря сейчас валишь вину на себя. Они отлично соображают, на что идут. Знают, что поступают по-свински. Тонко чувствуют разницу между условно дозволенным и жёстко наказуемым. И пересиливает в них вовсе не невинная животность, Мэйв. Быть подлецом – свойство человека. Мы воспитали их идеально. Достигли цели, так сказать. - Ладно, хорошо, я угадаю. С первой же попытки, - я прикрыл краснеющие глаза, внутри всё противно задрожало. - Гэлбрайт? - Хэлл! - крикнул Энджи вверх. - Ты проспорил мне кругосветку на вязанках хвороста! Ладно, шучу. Мы бились об заклад, как обычно, на один доллар. Старинная купюра, 1930 года выпуска, - Ангел стёр легкомысленную улыбку. - Да, это Гэлбрайт. Он чуть не убил тебя. Меня совсем не радует это «чуть». Я не могу спасать всех и каждого, отдавая мастеру всякий раз на кромсание свою вену. Вас три с половиной тысячи, а я – один. Потому что кровь Юлиуса ядовита, донором ему никогда не стать (ну, если только для меня самого и после хорошего прогрева в плавильной печи Аркада). Но довольно моей болтовни, она с потрохами выдает волнение, а мне же не положено палиться. Мэйв, я жду объяснений. Что ты сделал Хаммеру такого, что спровоцировал фантастический отвал его башки? - Ничего. Он переспал со мной. И не совсем по моей воле, - я опустил голову, шаря взглядом по полу. Было стыдно. Звучал я со своими оправданиями просто бредово. - В особняке, в ту ночь после... пришел и придавил меня стокилограммовой тушей. Он был настойчив, как никто до него. И добился того, чего не добивался никто. Я думал, думал... что лучше уступить. Ну и сам... я же сам вовсе не был привередой. В последний раз меня так трахал ты. То есть... не так. Но ощущение счастья было похожим. Я боролся с искушением оставить Хаммера возле себя, когда близость кончилась, я боялся, что сломаюсь, что воля сломается, соблазн был так велик... Как сам Хаммер. Я ненавидел себя за то, что сумел сказать «нет». Велел ему уйти, фактически выгнал. И понадеялся, что больше мы никогда не столкнемся. Что я забуду. Его руки, ненормально огромные руки. Заменю твоими. Любыми. Ведь есть еще руки Ксавьера. И его ключицы... - я прекратил сбивчиво шептать и больно сжал собственные, более-менее приведенные в чувство руки. - Второй раз просьба к Асмодею отморозить чью-то крепкую голову и задницу не прокатит, да? - Не прокатит. Но если ты хочешь помочь Хаммеру остаться, я не буду препятствовать. - А Демон? - Он знал о металатовой «солонке», которую подсунули на вечеринку вместо обычной поваренной соли, но никак не среагировал. Он тоже косвенно виновен, это не позволит ему вмешаться. - Почему о металате нигде не упоминалось раньше? - Да как обычно, - Ангел телодвижением показал мне что-то, что можно было трактовать как всеобщее безразличие, - засекреченная разработка, опасно для жизни. Сильные наркотики у нас классифицируются не по тяжести физических разрушений и не по легкости привыкания. А по тому, как они воздействуют на мозг. На что толкают. Род нарушений, на которые способен реципиент. Длительность дурмана. Теоретически и на практике. Металат, а если быть точным, цианометалат – одно из самых спорных изобретений Солнечного Мальчика на основе эфира, эргина, метамфетамина и цианистых солей. Строго говоря, он обрубил «хвосты» молекулам основообразующих веществ и заставил эти остатки взаимодействовать. Знаешь, на самом нижнем уровне – когда подгоняешь их и подталкиваешь друг к другу тончайшим хлыстиком, который едва ли видно через микроскоп, а потом сшиваешь ангстремовыми нитками, и они всё равно слишком толстят атомарную ткань, их расщепляют на еще более тонкие фрагменты. Невидимая лазерная игла штопает дальше эти лоскуты, пока получившийся таким образом монстр не оживляется принудительно – сильным разгоном в горящих аргоновых трубках. Пробудившаяся таким образом молекула цианометалата похожа на монстра Франкенштейна. Практическая польза его сомнительна ввиду километрового списка побочки. Зато в заявленных «безопасных» свойствах – после проведения десятидневных тестов над заключенными – Хэллиорнакс написал, что новое вещество может заменить какому-нибудь бесталанному товарищу дар убеждения, поскольку воздействует на те части коры головного мозга, которые отвечают за моральные ценности, внимание и дисциплину. - Очевидно, Гэлбрайт уцепился за эту возможность как утопающий за соломинку. Правда, осведомленность ELSSAD о засекреченных проектах порядком бесит. - Не куксись. Выкрасть пару граммов металата было плевым делом, бесспорно. Попасть на твою вечеринку – тоже. А вот разыскать твой бокал, подсыпать в него черт знает что, да еще и проследить, чтоб ты выпил, а не пригубил... - Я решительно ничего не помню, Ангел. Ничего! Это нормально? Провалы в памяти меня тоже бесят. Спасибо хоть, что очнулся я во вторник, а не в следующую пятницу. - Хм, ты всего не знаешь. Выгляни за дверь. Пойдем, посмотришь сейчас. Эндж вывел меня из обсерватории. Упреждая гипотезы о том, что я увидел падающий снег: сколько-нибудь заметной смены времен года на Гавайях нет, царит вечное мягкое лето. Зато на крылечке ангара имеется круглый «рунный» камень, используемый в качестве бессрочного календаря. Помощники мастера аккуратно выставляют на нем с помощью передвижной рамки римский номер месяца и арабскую дату. Я тронул эту зеленую рамочку и ощутил, как кровь метнулась из верхней половины тела в нижнюю, заставив голову закружиться. С днем недели мне не соврали, но вторником было вовсе не третье, а тридцать первое октября. Я провалялся в коме месяц.