Могильная Мразь

| Part 2 — Ice Devil |

— Пожалуйста, только без рукоприкладства. Довольно с нас жертв. — Я не истерю. Хотел бы, но не истерю, — взглядом я попросил Энджи отпустить мои локти. — В первый раз меня шарахнули током и лишили одной длинной отличной субботы. В этот раз мне подсыпали какую-то сложносочиненную химическую мерзость в вино, и я выпал из жизни на пять недель. Целых гребаных пять недель! Как ты думаешь, чем я обеспокоен? — Тем, чтобы следующего раза не было. — Верно. И я намереваюсь обезопасить себя полностью от риска. Уверен, ты и без прочтения моих мыслей понял — как. — Увольнением с должности фотографа ELSSAD, — коммандер заворожил меня протяжным вздохом. — Можешь не суетиться, я действительно предвидел развязку вчера. Бумаги подготовлены. Демон подписал их. Осталась лишь моя подпись. — Почему он не пришел тогда? То есть… почему ты не… Ангел! Я кое-что помню! Только в толк взять не могу, откуда я знаю то, чего не видел. В субботу после инцидента Демон не пришел в студию Ice Devil и не признался Мануэлю, что займет место басиста. Хотя обещал. Меня там быть не могло, отравленного, так почему… — Включи логику. Тебя не было. Вокалиста группы — не было. И репетиция не состоялась. А тем же вечером Ману распустил группу. Какой-то частью себя ты также знаешь, что именно поэтому Юлиус не помешал тебе выпить металат. Ты помог ему. Сам подставил лазейку. — Подожди… — я оперся лбом о землю (со стороны, я, пожалуй, просто рухнул навзничь), и земля позволила мне чуточку отдышаться и не свихнуться. Голова не болела, но вот-вот угрожала лопнуть. Горячо и не видать ни черта. Будто в кастрюле, заполненной паром, а вода вся выкипела. Медленно, неловкими и вздорными движениями я подтаскивал к себе факты, рассматривал невидящими глазами и ронял, ничего не сложив и не сопоставив. Я должен одновременно осознать: что коварство Демона сравнится только с моей глупостью; что группа скоропостижно прекратила своё существование; что Ману должен валяться в депрессии покруче той, что одолевала его, когда у нас еще не было ни хрена; что я опять безработный, но мессир Асмодей вроде бы замолвил словечко для моего возвращения в редакцию; что уже как будто сто лет назад Паскаль обещал мне результаты анализа с таким трудом похищенного возбуждающего препарата, замаскированного под рибофлавин, а также добыть информацию (устаревшую, бесполезную, но интересную) о семье Электры; что Октавиус, оказывается, оставил мне ключ к разгадке пятничного пойла «кошек» у бармена Рудольфа, а я, скотина неблагодарная, ни разу не вспомнил об этом — ну, пока не окочурился. И, наконец, я должен принять тот факт, что некий богоподобный фрукт заботится обо мне, хотя никто его об этом не просил. Или просил?! Но стоп, и это еще не все. Разговор! Разговор Ангела с инженером, что-то о Бальтазаре, эпидемии, страшной инфекции… нет, и это сейчас не главное! Почему Эндж караулил здесь в этот вечерний час? Почему я очнулся аккурат к концу их беседы? И кто поставил волшебный графин? Кто-то запечатал его на старинный лад давно вышедшим из массового употребления натуральным воском. Кто-то наполнил сладким содержимым. И этот кто-то сделал всё втихаря. Потому что мастер — не знал. И Энджи с долей справедливого цинизма до сих пор скрывает факт существования столь мощного лекарства. Что ж, данные разлеглись по полкам, нервные, крикливые, но постепенно прекращающие галдеж. Голова не треснула, мозжечковый сок не вытек. Я повернулся боком и, в попытках стереть, еще больше размазал по лицу вулканическую пыль. Песок звучно хрустнул на зубах. Энджи сидел на корточках рядом и, похоже, упражнялся в терпеливом молчании. Последняя недостающая деталь упала на меня при взгляде на его обнаженные руки. Кольцо дьявольского рода и обручальное кольцо. «Архистратиг» сказал, то есть не совсем и сказал, но я же сам понял — когда он припечатал мою душу тяжелым ударом в грудину. Ксавьер любит меня. Однако любовь эта подчиняется, как и всё вокруг кузена, насквозь простреленному и перекособоченному восприятию. Не к месту вспомнились его малость неуравновешенные сетевые ники… «Digital Сore», «Machine Messiah», «Mechanical Worm», «Silicon Rave» и, конечно, «Binary Plague». Из всех психопатов, не приписанных к окружному врачу или хотя бы к регулярным профилактическим проверкам черепного аппарата, он казался наиболее безобидным и «нормальным». Но обманываться его поведением было бы фатальной ошибкой. Истинный Ксавьер круглые сутки витал хотя бы на одну треть сознания в цифровой реальности, меж чуточку угловатых пиксельных облаков, и адекватно смотреть на физический мир не мог никак. Его привязанность ко мне была несомненной. И очень больной. А я — со всеми своими грехами кровосмешения и прелюбодеяния — был в разы нормальнее. Я знал, в какой стороне расположен мой предел. Для Кси же пределов не существовало. И поэтому, поэтому… я здесь — а не погрузился в кому на ближайшие лет пять-семь. Но нужно спросить. Столько всего предстоит прояснить. У меня руки грязные, и одежда помята, вываляна в пыли. Я будто сотней серых маркеров помечен. Вот маркер «неудача», а вот — «одиночество». А это — прицельный круг мишени «безответная любовь». Он диаметром с мою печень, чтобы даже состарившийся и ослепший Амур попал, особо не прицеливаясь. — Хватит, — тихо резанул Ангел. Резанул так, что мгновенно нашлись силы и вскочить, и отряхнуться, и из тряпки собраться. — Ты сам не свой от дозы лекарства, которая убила бы лошадь. Нам пора в город, расхлебывать твои дела. — «Нам»? — Нам, нам. Нечего так таращиться. Да, я помогу тебе. Естественно, у меня было готово сорваться очередное надоедливое «а почему?!», но он не напрасно меня осадил. И я уже учусь на своей ошибке. Всю жизнь я только и делаю, что задаю вопросы. И плоховато тружусь в поисках ответов. Кто-то говорил, что я начал изменяться, но это больше касалось внешности. А внутри — я всё тот же бесконечно сидящий в луже слабак. Беспомощный, легко внушаемый. Любой, кто захочет, потянет меня за ниточки. Я по-прежнему не способен совладать с собственной жизнью, я не хозяин своей судьбы. Демон электрошоковыми методами заставлял меня быть сильнее. Переучивал. Но я наполнен силой ровно до того момента, пока он прокалывает и прошивает мою голову рентгеновскими глазами-иглами. В остальное время я — его недоделанная матерчатая кукла с пластмассовым носиком-пуговкой. — Я же попросил! Хватит! Мэйв! — стальная хватка сомкнулась на моем горле, очень наглядно подкрепив его лопнувшее терпение. — Ты захлебнешься в болоте своих подростковых рефлексий, овощем станешь. Остановись. Обратись во внешний мир! Проблемы — тут! Не в твоем котелке, мать твою за ляжку! Пора очнуться от бесполезных грёз, никакой самоанализ не вытащит тебя из дерьма! Пусть оно теплое, приятное и своё, но оно воняет! Несколько секунд мои слегка вылезшие из орбит глаза смотрели на разъяренного сына Асмодея, а затем он меня отпустил. Легко так отпустил, как пушинку поставив на землю, с которой приподнимал на полметра. Жопное чувство самосохранения сразу подсказало, что от меня требуется молчать, прилежно усваивать новый урок и ни о чем не думать. Ни о чем постороннем. Мы спустились со склона вулкана к воротам, за которыми начиналась трасса. Там стояло три автомобиля и двое людей, показавшихся мне копами в штатском. Ангел, всё еще немного взвинченный, неприличным жестом велел им убираться. Итого — один автомобиль, ноль людей. Но автомобиль зато остался роскошнейший. Бугатти. Здесь я должен подтереть за собой слюни. — Жаль, конструкцией не предусмотрен задний ряд сидений, я бы пристегнул тебя туда. Чтоб не отсвечивал со скорбной рожей. Я поспешил улыбнуться. И подавить привычные упаднические мысли о том, что запачкаю дорогую обивку сидений вывалянными в вулканическом туфе шортами. Нельзя быть рабом материи. Это всего лишь машина. Неважно, сколько она стоит. Для мафии — это один из инструментов влияния, капля в море атрибутов их статуса. Какого черта я вообще выбрал деньги мерилом успеха или довольства? Когда это успело произойти? Но на этот раз ответ есть. Бедность давит. Связывает руки. Не дает развернуться. Душит мечты. В этом — проблема. Внешняя проблема, да-да. В себе я не копаюсь. Деньги не обеспечивают свободу, деньги покупают клетку попросторней. Я хочу развести руки в стороны и не коснуться стен. Да, именно это я и хочу. Для начала. — Хорошо. Ты получишь деньги. Дальше? Я отложил все размышления о «дальше». Осторожнее… Ангел меня испытывает. Никаких наполеоновских планов и никакого глупого альтруизма в духе «мира во всем мире». Пухлую пачку денег. Чувство приземленности и безопасности. Обе мои ноги стоят на твёрдом и надежном фундаменте. Хочу. Хочу этот фундамент. — Почти прекрасно. Но дальше? — Паскаль. Вернусь в «Вампиреллу». Я ему нужен. Буду работать над тем, что приносит какое-никакое моральное удовлетворение. Моё призвание никуда не делось. Ну и потом… работа лечит. — Ничего не упустил? Достань мне сигареты из бардачка. — Нет, не упустил, — я подал водителю красно-белую пачку, он зубами вытянул себе одну порцию табачной отравы. Зачем он курит? Его голос и так находится в тональности разврата, самого низкого, самого разлагающего… такого, от которого мне постоянно жарко и дурно. И кондиционер не помогает. — В журнальные катакомбы отправлюсь завтра. А сегодня у меня по расписанию ужин в особняке твоего отца и Мануэль. — Зажигалка в левом кармане штанов. Чем планируешь приманить пугливого белого удава? Я замешкался с ответом, перегнувшись к нему и отправив пальцы в указанный карман. Шарил, пытаясь забраться глубже в поисках зажигалки, а сам изжаривался от лапанья его бедра. Сакральная сексуальность Ангела давно перестала быть абстракцией чьего-то восторженного восприятия, превратившись в ощутимую силу, одинаково опасную что для демократов, что для республиканцев. Она перекочевала в кровь и оттуда диктовала, что мне делать. Например, как дышать. Куда смотреть. Как сильно потеть. Он прикурил и насмешливо бросил зажигалку к сигаретам в бардачок. А мои пальцы еще некоторое время не гнулись. — Мэйв?.. — Голосом. Приманю голосом. Ману поставил его на карту, продал боссам в Warner Music. И сам продался. Ice Devil должны вернуться, других вариантов нет. — Разумно. Вероятно — даже убедительно. Ну а если провалишь дипломатический экзамен? — Найду тебя. И высосу из тебя второй графин крови, чтобы стать еще разумнее и убедительнее. Эндж захохотал. Я облегченно перестал следить за каждым словом и воспользовался образовавшейся брешью. — Твой разговор с мастером… возникли нестыковки. Не мог ты за мной следить неусыпно двадцать четыре часа в сутки. За месяц бы любой ноги протянул! Или плюнул бы на мертвяка. Твоя кровь опять же… слишком крупный объем, чтобы отдавать его ежедневно. И я слышал что-то о зрачке, перед самым своим пробуждением ото сна внутри сна. Консилиум врачей был слишком реальным и не касался моих выдуманных миров. Но ты не мог меня откачивать в середине срока комы, значит, произошло временное смещение. Или ты мне что-то недоговариваешь. — Мой отец предсказал, что ты очнешься сегодня. Если я приложу усилия. Если сам этого очень захочу. И я удвоил старания. Потребовал перенести тебя в «Облачное гнездо»¹ — последнее место, где тебя догадались бы искать. Нелогично дремать на направляющем зеркале телескопа-рефлектора, особенно если ты прикорнул в летаргический криз, согласись. Так что я выдал Аморесу указания по твоей тайной транспортировке. Старик он незлопамятный, к тому же мой должник — как, впрочем, и почти вся корпорация. Кровяной раствор согласно его рецепту я приказал вкачивать в тебя каждые два-три часа. Он состоит из крови лишь на треть, так что не сильно меня и ограбили. Состав жидкости из графина тебе не откроет никто, но я в ее приготовлении не участвовал. Да — сам заказывал, но не участвовал. И в финале попросил одного бродягу… — он пристально взглянул мне в глаза, — обеспечить тебе конвой при выходе за врата кошмара. Ты… что-нибудь оттуда помнишь? — Колокол. Он звучал, как целая колокольня. Гул стоял такой, что сотрясались кости, не то что уши. То есть гипотетические кости, которые я там имел. Он сказал, мы знакомы. То есть было несложно сделать такой вывод. Он меня спасал от нервного расстройства, связанного с Сайфером. И пришел спасать опять. Он добрый… мне показалось. Спокойный такой, безбашенный альтруист. Согласился быть архангелом по моему капризу. Почему ты назвал его бродягой? — Очевидно, по причине его бродяжничества, — лицо коммандера обрело напряженность и предельную строгость. — Он обожает нарушать правила. Особенно те, которые придумывает сам. Но мы-то правила всё еще соблюдаем. Пожалуйста… — Да-да, на меня Хэлл месяц назад в трубку уже накричал. Не было никакого бродяги, знать ничего не знаю. Но от любопытства терзаться не перестаю. Он такого мне наговорил при первой встрече… Обещал самое сокровенное. — Труп Сайфера в шоколадном соусе? — Фу. Нет! Обещал свою близость. На этой гастрономической ноте мы и подъехали к поместью. Иэн забрал автомобиль, я рассмотрел номерные знаки (1600AD) и понял, что Бугатти принадлежит мессиру. Любопытно, почему Энджи брал отцовскую машину. Кому-то одолжил свою? — Разбил, — лаконично разрешил мои сомнения коммандер, отстегнул и бросил на диван в холле пистолеты и скрылся на кухне. Я же поспешил в свою комнату, скинул зеленые больничные шмотки и брезгливо побрился (оброс я за месяц не так катастрофически, как мог, но выглядела реденькая бородка препаршиво; о возникших сложностях с бритьем в других местах тела скромно промолчу). В распаренной ванной с бритвой в зубах меня ласково и подло захватили врасплох. Я стоял в одних трусах, в которые злоумышленник с нарочитой неаккуратностью запустил свою руку, оцарапав мне живот двумя хорошо знакомыми, несколько угловатыми кольцами, и развил свой ответ до полноценной фразы: — Ксавьер. Разбил мой Феррари. Вчера. — М-м… — противная слабость в ногах повелела, чтоб я упал. Я облокотился на умывальник, сопротивляясь. — И ты на него, наверное, злишься? — Я же не умею. Ну или так говорят. Что я слишком светлый и чистый. Для злости, — Энджи обвел средним пальцем мой член, приподнял его ладонью… немного сжал, проверяя на твердость и готовность. Я пригнулся ниже линии зеркала, боясь выражения его лица. Не важно, кто там сейчас сидит в его глазах. Хищник, демон, мститель. Адский таран, пробивающий стены и дробящий кости. — Но я… немножко расстроен. — И ты… — бритва плавала в пенной воде, постепенно идя ко дну, краешек умывальника был густо усыпан остатками моей щетины. Надо почистить тут всё, когда… когда ко мне вернется рассудок. Пульсация крови в трусах потихоньку доводила до ручки, голодный спазм в желудке больше не походил на желание ужина, — хочешь его проучить? — Нет. Зачем… Просто подразню. Он махровый параноик. Везде ему мерещится измена… — Энджи легонько вздохнул, прогнав по мне стадо овец, то есть мурашек, и впился губами в шею, в то место, где на мне уже красовалась гематома. Рука с двумя кольцами вылезла и потянула мои трусы с одной ягодицы вниз. — Помнишь, на этаже редакции ты завороженно посмотрел, как я спровадил брата на крышу? И ты помечтал о продолжении чего-то обжигающего между нами. — Я был не прав, — пробормотал я и уехал головой в зеркало. Меня удержали, не дав ничего разбить и накликать несчастье. Тонкий и элегантный Ангел спокойно сжимал меня в боксерском объятии, которому, на минуточку, позавидовал бы Гэлбрайт со своей силищей. Трусы продолжали сползать, уже по бедру. По обоим бедрам, почти синхронно. Я отчаянно посмотрел в слив. Вода вся утекла, бритва валялась в грязной пене. — Этот кипяток слишком опасен. — А если… — он крутанул меня к себе, лишив последней возможности схватить даже то захудалое оружие, коим был бритвенный станок, — в насмешку над ним и над собой я оболью тебя обжигающей смесью греха на законных основаниях и триумфально подожгу? — Как? — трусы очутились на щиколотках, потом и оттуда умудрились как-то слезть. Я стоял нагишом, хорошенько прижатый к его торсу. И, как это ни странно, больше всего на свете хотел лишь одного — чтобы в нарушение всех моральных и этических норм здесь появился папарацци и щелкнул нас. Маленький паршивый снимок, можно черно-белый, зернистый, не в фокусе… просто увидеть, как мы смотримся вместе. Он, домогающийся, и я, поддающийся. — Пойду в твою группу. Официально. Пойду кем угодно — кроме гитариста. Потому что Ману не нуждается в дублере. — И?.. — я слизывал с его губ кристаллики соли (судя по всему, он ограбил кухню на порцию солёных крендельков), смешавшееся дыхание превращало его слова в мои, и наоборот. Вставший член ужасно мешал, болел, теснился между застежками на его штанах и очень плохо заменял по части соображалки голову. — Хочешь, чтоб я озвучивал? Хорошо… Получишь меня на сцене. И в клипах. Особая привилегия, знаешь ли. Фронтмену можно всё, — его манера… говорить отстраненно, вполсилы, голосом, наполненным фруктовым ядом, выдыхая ртом мне в рот, то медленно, то ускоряясь, то спускаясь в шепот с присвистом. Прикоснулся сухим солёным языком к шарику в центре моего пирсинга, и часть слов я просто перестал разбирать. Лишь голоса в моей голове вторили в экстазе, усиливаясь эхом: «А хочешь?.. хочешь… хочешь?..». — Никто сначала глазам своим не поверит. Оформим шоу, которое Мануэлю пока не доступно в силу возраста. Я наконец-то смогу выпустить пар. Например, выну из твоего сомнительного бритвенного агрегата лезвие. Зажму его зубами и порежу тебя. Я помню ту песню, первую, написанную твоим маленьким кузеном — по-моему, он нарочно создал ее под садистский перформанс. Для естественности эксперимента лучше связать мне руки за спиной. Я выберу место на твоем животе, для удобства встану на колени… вырежу на тебе кривые следы птичьих когтей. Изломанные цветы. Болезненный укус пантеры. Призыв убивать. Призыв размножаться. Нарисую кровью крушение вселенной. Затем перейду выше. Или ниже. Лучше ниже, чтоб зрителям дыханье спёрло. А ты будешь петь. Пока я не поднимусь с колен, встану вровень с микрофоном, весь липкий от твоей крови, и бритва врежется тебе в рот так, как сейчас врежется мой язык… Я, не удостоившийся от Демона в свой день рождения ни единого нормального поцелуя, внезапно дополучил ВСЁ — за девятнадцать прошедших лет. И еще на два года вперед. Я могу сравнить ленивую выходку Энджи практически с чем угодно: с разрывом сердца, с кокаиновым приходом в первые пять секунд, пока вещество разносится по крови, с утренним онанизмом, тысячекрат усиленным. Или с крушением вселенной. Но всё это тупо и сути не объяснит. Он пил меня, жрал меня, а я прогибался и погибал в кайфе, обезвоженный и обглоданный… он надрачивал мой член быстрыми и агрессивными движениями бедер, я терся об него всеми выступами тела, голой взбесившейся кожей, хотя это было излишним. Полторы минуты изощренной наружной пенетрации вкупе с грубым сосущим поцелуем — откуда он знал, сколько времени мне нужно? Перед самой кульминацией он отпрянул и ловко расстегнул себе штаны. Я кончил именно туда. Оросил его божественный пенис, запачкал низ живота, запачкал тот самый серповидный шрам, оставленный в память о детях. Осквернил собой то, к чему относился так трепетно. Конечно же, я увидел это позже, в тот момент меня только неимоверно трясло и выкручивало в его руках. Еще минута. Минута, за которую остатки сверхновой в моей голове разлетелись, оставив пустоту и сильнейшую усталость. Ангел слизал кровь с моих губ. Снова чуть-чуть отодвинулся. Я ошалело сфокусировался на его отрешенном лице, потом поискал в себе стыд и желание покаяться, но ничего не нашел. Приятная истома, сладкое похотливое послевкусие. Сын Асмодея. Теперь я понял, что это значит. Что это по-настоящему значит. Но шрам… след, принадлежащий в его теле исключительно Ксавьеру. Знак истинной связи. Я не имел права. Хочу быть наказанным. — Можно я побуду один? — вопросил я тихо. — Но спустись к ужину. Через четверть часа. Он не уходит. Не сразу. Я лицезрею его безупречное полунагое тело, мягким бумажным полотенцем он стирает с себя мой оргазм и застегивается. Я сижу под раковиной, он возвышается надо мной живой дельфийской статуей, и я мучительно его хочу. Ничего уже не соображаю, просто хочу ощущать его под собой. Или над собой. Трогаю свой новый стояк. Съезжаю на пол, чтобы холод кафеля остудил мне башку и член. Он закончил приводить себя в порядок. Но все еще не уходит. Опять минута. Целая минута. Кто ринулся к другому первым? Я услышал его дьявольский смешок, в глазах прочиталось понимание властелина, сладкая снисходительность к болезни, съедающей его раба. Мы занимаемся пенетрацией лежа на полу, я прилипаю к нему, не даю уйти, у меня молящий израненный рот, я жажду сплестись с ним в горячий клубок, я знаю, что совсем тронулся от вожделения. Шепчу, что люблю его, пока головка моего члена снова и снова трется о его выпуклый пах. Не могу кончить повторно, я пуст, но он умудряется выдавить из меня еще несколько капель семени на свою ладонь и скормить в мой же покривившийся рот, после чего исчезает так же, как и вломился — без шороха дверных петель. Скорее нарочно, чем нечаянно, он дарит мне четверть часа свободы от тяжких дум. Меня не мучают ни привычные головоломные вопросы, ни предстоящие дела. Я держу кулак прижатым к губам, я подполз к стене, чтоб сесть, оперевшись на что-то, истомленное тело остывает, а голова низко свешивается к груди. Ангел… отец не родил, но создал тебя кинжалом, разящим тех самых ментальных чудовищ. Ни таблетки, ни порошочки Хэлла не могут прогнать мелких тварей, паразитирующих на вскрытых ранах моего сознания. А ты можешь. Ты исцеляешь то, чего никогда не видел, к чему даже не прикасался. Что ты такое? Лишь телом и лицом ты повторяешь Демона… или он — тебя. И ты ушел, не получив внятного согласия на своё вызывающее предложение. Но мой ответ очевиден. Мне нужен второй вокал. Насилующее чужую фантазию пение в один микрофон. Лицом к лицу, посылая перевозбужденную, висящую на крючке аудиторию куда подальше. Хочу выводить каждое слово в его губы. Хрипло, с нажимом, с тем больным набором эмоций, которые потребует текст. Предлагать ему грязный секс, грязную иглу, грязные лезвия, грязные танцы, грязную работу, грязное тело жертвы по сюжету или без оного. Свою грязную заказную ненависть. Грязный постановочный поединок. Проигрывать или побеждать. Прижимать к стене. Прижимать к себе. Краем сознания помнить, кому он принадлежит. И все же владеть им на сцене полностью. Пока камера не выключится. И тогда… Гениально. Демон придет за ним в группу сам. Я рассмеялся, как полоумный, подобрал разбросанную одежду и, небрежно прикрывшись ею, выбежал из ванной.