Могильная Мразь

| Part 2 — Ice Devil |

Не то чтобы я надеялся, что мне бросятся на шею с криками радости и громкими поздравлениями по случаю моего выздоровления, но на какое-то внимание, входя в столовую, рассчитывал. Зря. Всё произошло с точностью до наоборот. На мгновение я завис в шатком равновесии на одной ноге, забыв поставить вторую, сраженный зрелищем. Во-первых, за длинным столом почти не наблюдалось свободных мест, что само по себе диковинно. Во-вторых, на ужин явился отряд ELSSAD, кажется, в полном составе — и при полном параде, в блестящей выходной форме с ярко-алыми нашивками. В-третьих, кресло в торце стола напротив мессира Асмодея (обычно пустующее) занимала глава корпорации, несравненная Эллин, которую без приставки «госпожа» звать не получалось, несмотря на двусмысленность «титула». В-четвертых — тишина, не гробовая только потому, что нарушалась использованием по прямому назначению стоящих на столе вычурных хрустальных графинов, керамических соусниц, салатниц и горшочков с крышечками. Ну и в последних — на меня никто не глянул, занятый исключительно пищевым метаболизмом. Только демон-темптер поздоровался сухим кивком головы, когда я поравнялся с ним, и снова сосредоточился на объемистом бокале вина или крови, нужное подчеркнуть. У него одного блистала белоснежным фарфором чистая тарелка, остальные отдавали должное кулинарному гению Жерара. Интересно, а какая у повара фамилия? Знаю, знаю, не к месту приплел, но лучше думать об этом, чем о том, что на меня всем насрать. Стараясь изо всех сил сохранить невозмутимое лицо, я нашел себе пустующий стул рядом с Ангелом. В опасной близости от президента. Но ничего с этим поделать не мог: другой незанятый стул находился между Парисом, которого я рад видеть в добром здравии и без гипса — но издалека, и Раулем, компания которого замучит меня эрекцией и ненужной краской на щеках. Справедливости ради уточню, что компания Ангела тоже обеспечит мне эрекцию, но быть возбужденным им — честь без побочных эффектов. — Псс, — позвал я коммандера и оробел, когда он тотчас же повернулся ко мне всем телом. Голову теснили глупые вопросы и не менее глупые обиды, я выбрал наименее ущербный вариант. — А кто сейчас охраняет небоскреб? Если все «дикие кошки» в сборе за ужином. — Не все, не беспокойся. Бальтазар и Ди дежурят. И по первому их звонку половину отряда отсюда ураганом сдует. — Ага… — я уловил внутри что-то непонятное, представив карамельно-тягучего Бэла рядом с его темным начальником. Боец чем-то болен, инфицирован… а может, кем-то? Я испугался своих далеко идущих выводов, когда несколько спинных мышц стянуло судорогой. Нервозно выпрямился и отыскал за столом Ману. Он ел горку морковного салата с орехами и плоскую котлету. Мне самому Жерар принес тондзиру и набор маринованных овощей на шпажке. Теряюсь в догадках, по какому принципу шустрый повар отбирает для нас блюда, не иначе дьявольский мессир наградил его гастрономической телепатией. Бойцы, например, с аппетитом поглощают жаркое, кукурузу и свежие фрукты, а сам Ангел — сладкие булочки, начиненные сыром, мясом, зеленью и еще Бог знает чем, я заметил, он отличается экзотическим вкусом. Чем насыщалась августейшая особа по имени Эллин, я рассматривать побоялся. Из-за ее осязаемого присутствия вообще хотелось только смиренно опускать глаза долу и шептаться как можно тише. — Ты хотел, чтоб я спустился. Зачем? — Ешь и не болтай, — Энджи продолжал сидеть вполоборота, но через пять минут я перестал дергаться и обращать внимание на всё подряд. Вздрогнул от новой реплики. — По официальной версии ты месяц провел на материке, брал уроки вокала. О роспуске группы никому не известно. После той печально прославившейся вечеринки ты проснулся как ни в чем не бывало на следующее утро и уехал в Сан-Диего. Врачи, у которых ты наблюдался в самой глубокой стадии комы, не знают, кто ты, а Мори в любом случае не станет болтать, у него свой меркантильный интерес. Имя своему учителю музыки можешь придумать сам. Что касается Ману — он хоть и не в числе одураченных, но создаст отдельную проблему. Не спрашивай, скоро узнаешь и без меня. — А Кси? — Тебе по-честному или пощадить? — Не щади, — я закончил с супом и больно уколол себя в десну шпажкой. — Не отходил от тебя в госпитале денно и нощно. Шучу, только нощно, денно ему, однако, работать надо. Принес в палату любимое одеяло и дрых сидя, облокотившись на твою кровать, иногда и весь ронялся поперек твоего тела, давя тебе на живот, но, полагаю, не критично, своим дюймовочкиным весом. Операцию «Облачное гнездо» пришлось проводить с величайшими предосторожностями, усыпив его непосредственно у твоего смертного одра, чтобы он ничего не заподозрил, не мешал и не приволокся следом. Упрямый, как… баран. Донимал меня последние сутки расспросами, куда ты пропал из больнички. Сейчас, надеюсь, успокоился, твоя физиономия успешно замаячила над трапезным столом, аминь. — Но почему меня никто в упор не замечает? Даже он, который, оказывается, волновался — по твоим словам. Оплеванным себя чувствую не сказать насколько… — О, так ты поэтому загрустил и скис? Этикет, Мэйв, дворцовый этикет. Нормы поведения в этом доме требуют, чтобы за ужином все были сосредоточены исключительно на ужине. Ни вредных разговоров о политике или работе, ни вульгарного чавканья или причмокивания. Присутствие моей сестры нагоняет дополнительного ужаса и торжественности. Только я, как обычно, распущен и фриволен без разрешения. Но то я… Для Эллин и папы я — нечто вроде ходячей неисправимости, воплощение баловства и беспорядка, и они любят меня так сильно, что не могут запрещать или наказывать, — он подмигнул сестре с отчетливым сексуальным посылом. А я понял, что опять уловил кусочки чужих нежелательных тайн. Плотские отношения внутри этой семьи меня не касаются, вот совершенно. Представлять президента в объятьях у Ангела — тоже совсем необязательно. Но, черт возьми, не получилось притормозить. В том самопальном интервью столетней давности Энджи также признавался, что мессир, в период зарождения отцовско-сыновних отношений, совершал над ним некоторые порочные действия в облике змия. До полноценного коитуса дело никогда не доходило, но бывало крайне близко. Первая горячая стадия обожания сама собой сошла на нет, уступив место родительской привязанности и платонической любви, но с Эллин такой метаморфозы явно не произошло. Она ответила сейчас на подмигивание тоской и усталостью в глазах. Прикрылась ресницами, ни в какую не признавая своей зависимости от обольстителя. Меня морозец продрал от внезапного понимания механизмов этого кровного взаимодействия — на уровне стишка, который я, томясь, сочинил в бытность школьную:

Барьер в три локтя толщиной, Кричи и вены себе вскрой, И поперек разрежь, и вдоль, Размажь на стенах тишиной Вместо чернил. Дели на ноль. И рот зашей. Глаза закрой. На завтрак сон. На ужин боль.

Смешно? Да это чистейшая пытка! Сохнуть (или мокнуть, да, я мразь) по милому обходительному мужчине, но держать дистанцию из-за абсурдного характера возникшей перверсии и правильно расставленных приоритетов. Президент принадлежит корпорации, это логично. Президент не увлечена всякой личностной ерундой в условиях, когда перед ней важнейшая миссия, быть мостом между Землей и космосом и вести вперед огромный корабль под флагом моей расы — и я готов преклоняться перед ее самоотречением. Ну а Ангела и так хочет каждый встречный, каждый первый, факт. Сложно не хотеть, даже если ты без пяти минут импотент. Одного понять не могу… по какому критерию владельцем живого бога — из миллиардов претендентов — был избран именно Ксавьер. Нет, я не спорю, кузен умопомрачительно красив (и я сам — излишняя жертва его привлекательности), до кучи гениален, хорошо вписался в адскую родню аристократичной худобой и холеными руками. Но характер его неописуемый, сама противная натура, ревность, капризы, неконтролируемые вспышки бешенства, усиленные природным пирокинезом¹… Вдобавок — болезненность, что раньше временами переходила в катастрофу федерального масштаба, жестокие аллергии (мучающие до сих пор — как и мигрени), психическая нестабильность и замкнутость, подкрепленные соответствующей компьютерной деятельностью. Зачем коммандеру именем света такой проигрышный набор, жерновом на шею? Неужели вопреки теоремам и доказательствам циников любовь существует? И не только способна на топорные ходы слоном, но преимущественно их и практикует в своей шахматной игре? На небольшой тележке приехал десерт — чаши лимонного желе пополам со сливочным кремом, шоколадный мусс и традиционный ванильный пудинг. За столом началось оживление: несколько «кошек» отправились со своим угощением на террасу, Эллин взяла под руку Асмодея, они степенно, подобно королевской чете, удалились в особняк, а повар пошел за ними, унося две креманки. И напряженность резко спала, народ разом зашумел. Чувствую, Ангелу тоже пора, но он медлит, намереваясь сказать мне еще что-то. Я осторожно прикоснулся к его лицу тыльной стороной ладони, забыв, что меня здесь вовсю обозревает его законный «жернов». — Отряд задержится в поместье от силы минут на двадцать. Разыщи Гэлбрайта. Что ты с ним будешь делать, меня не касается, но щекотливую тему, будь добр, закрой. Сначала он, а затем — плотно посвятишь вечер младшему брату. — Слушаюсь. Рысцой я оббежал террасу и наткнулся на искомые стальные плечи в районе резной скамеечки в центре розария. Плечи были не одни, а в компании напарника. Я замялся, не зная, как начать и как попросить Северина уйти, чтобы остаться тет-а-тет. Но не понадобилось. — Хаммер, доешь мороженое в столовой, а? Сильно сгорбившийся и мало похожий на гордость и красу ELSSAD, не обронив ни звука и никуда не глядя, он грузно протопал мимо меня. Неожиданный поворот. Я окончательно сконфузился. Норд облизал ложку и отставил свою посуду. На дне креманки у него осталось немного пудинга и вишневого соуса. Нужно сконцентрироваться, да хоть и на этом пудинге, меня обволокло страхом, такая знакомая омерзительная дрожь в коленках… — Присаживайся? — боец подвинулся по скамье влево. — Я не кусаюсь. Как Сан-Диего? — Ты ведь в курсе правды. — Всё такой же солнечный и жаркий, конечно. И множество мексиканцев-нелегалов. Я подстрелил там одного на должностном экзамене, было дело. — Северин, у нас мало времени. — Я не знаю, что делать, — он резко подсел ко мне поближе и зашептал чуть в сторону, выше уха. Я неожиданно рассмотрел, что стальная чешуя, покрывающая его плечо, геометрически неправильна и неравномерна, состоит из треугольников, ромбов и полукружий. — Ты, наверное, за извинениями пришел. Гэлбрайт за месяц очень изменился. Пить перестал. Да и еда валялась почти нетронутой. Разговорчивостью он не отличался никогда, а теперь от него вообще никто, включая начальство, ни слова добиться не может. Поползли нелепые слухи, что он онемел, называли даже причину — удар по голове во время задания. Но это абсурд. На него несущие стены роняли — и хоть бы что. — У меня был один онемевший, — догадался я с вполне пристойной скоростью. — Лечится поцелуями и сексом. То есть не лечится. Ты меня лучше извини. — Не напрягайся. Ты превосходишь Кассио по всем статьям, достаточно, чтобы обезуметь от подозрений, но я не Отелло. Я знаю, что ты не любишь его. Ты выставил его вон и был прав, и ты уж точно не заслужил париться в вонючем Сан-Диего целый месяц. Я сделаю всё, что ни попросишь. Или придумаю сам. Составим план? — Нет времени на план. Мы должны в ближайшие десять минут разбудить в нём прежнюю жажду и дерзость. Или хотя бы не дать загнуться в умиральной яме. Конечно, меня подмывает отомстить и устроить ему незабываемый — и очень похожий на мой — тур в… в Сан-Диего, — мне захотелось смеяться, я хрюкнул, справляясь с собой. Кажется, это новый фразеологизм. Синоним комы. Мне даже нравится, вот бред. — Но обойдусь. Останусь вовне сведения личных счетов. Норд, если ты готов, мы поставим небольшую пьесу. Позови Гэлбрайта обратно. — Я не готов. Ты же не объяснил, что нужно делать. — Почти ничего. Одной рукой приставь к его башке дуло пистолета. Второй — начни стаскивать с меня штаны. — Что?! — Всё просто, до безобразия просто. Действуй, как я говорю. Повинуйся. Он позвонил напарнику с донельзя пришибленным видом и обнажил оружие. Потом, как и было велено, обнажал меня. Не сразу, по кусочкам. Хаммер дышал, как раненый лось, которого уже словно подстрелили, а не просто на мушку взяли, а я вальяжно лежал, болтал ногами, помогал вынимать меня из скользкой металлически-синей рубашки, потом мазнул остатками крайне пригодившегося пудинга по губам Норда, потом по своим губам, потом вытер пальцы о свой пах. Как хорошо, что я его выбрил начисто. Гэлбрайт несколько раз стукнулся виском и щекой об пистолет. Северин, бледный и вспотевший, взвел курок по моему сигналу. Я слез со скамейки, сонно и вяло потянулся, и подплыл на носочках к набыченному «стальному кулаку». Он стоял зажмурившись. Я подлезал вплотную к лицу, игнорируя его немой протест и последнюю видимость приличий. Громко вещал. Никто не прерывал, все слушали. — Бери меня. Бери, или любимый напарник вышибет тебе мозги на цветущие розовые кусты. А это очень редкие и дорогие сорта роз, смею заметить. Мессиру Мортеалю не понравится, это уж точно. Бери… — я ударил его по шее, потом прижался, жестко вминая член ему в промежность. Было больно? Я наседал, как под наркозом, и ничего не чувствовал. — Не хочешь? Норд, прострели ему ступню. А? Дернулось веко? Ты открыл глаза, какая радость. Видишь меня? Норд, пока не стреляй. Скажешь пару слов перед травмой? Месяц в Сан-Диего я тебя не слышал, знаешь как соскучился… Не знаешь? Норд? Все-таки — ступню. Левую. Нет, лучше правую. Он правша? Кивни, если да. Ага, ага. Примерься как следует, отстрели ему мизинчик… — Нет. Отличный итог. Хаммер заговорил. Выдавил своё «нет» голосом до смерти замордованного человека, великомученика древности в писании от Луки. И был пощажен. И спасен. И душа тоже спасена. Как я додумался? Талантливая мразь я, однако. А на что был расчет? На рискованный, но хорошо зарекомендовавший себя метод «клин клином вышибает». Хотели меня? Получите, распишитесь. Но только жрать меня придется не порционно, а целой тушей, давясь и обливаясь невкусными слезами. Через не могу. Вот он я, горячий и аппетитный, глотай. Почему не получается? Я встаю поперек горла? Ты доверху наелся горем? Когда успел? Как посмел?! О-о-о… Я пожинал плоды дикого триумфа пополам с беспокойством. Твердый и несгибаемый мужчина плакал тихо, почти без всхлипов, заняв всю скамейку и немного пространства за ней и перегнувшись через колени своего самого родного и близкого. Северин похлопывал его по спине с изрядной неуклюжестью и казался пораненным больше, чем сама жертва веселого спектакля. Впервые увидел слёзы, эти слёзы. Я знаю, какая боль душила Гэлбрайта. Та самая… что церемонно подается на ужин. Я знаю. Я быстро влез в свои шмотки и ретировался. Не нужно объяснений вслух сейчас или записок потом. Не нужно и извинений. Он снова понял меня. Но, поняв на этот раз, больше не восстанет. Это окончательная победа? Надеюсь. Любовь залечит раны, если она взаимна. Я хочу этого не потому, что они шикарно смотрятся вместе верхом на мотоциклах или на фото в студии в обтягивающем нижнем белье. Что такое взаимность? Это когда даже такой маленькой деревянной скамейки хватает на двух верзил. И один нежно лупит другого, заставляя вернуться в мир порядка и стальных наплечников. Я бы так не смог. Наревел бы три ведра натрий-хлоридного раствора и продырявил пулей щеку. Господи, ну о чем я опять думаю? Пять минут спустя я торчал в столовой, насквозь переменившийся, несчастный и выдохшийся, и принимал от Ангела одобрительную улыбку. Но от триумфа не осталось ни следа. Опять этот проклятый эффект наркоты. Сначала эйфория, за ней — зверская выпотрошенность и экскурсия среди развалин-последствий. — Я был просто отвратителен… — Но я горд тобой. — Разве это… то, к чему стоит стремиться? Мучить других? Манипулировать, обманывать? Обливать бензином, поджигать и спокойно смотреть, как кто-то сгорает, крича и корчась, как в преддверии ада? Самому оставаясь белым и чистеньким. — Ты защищаешь себя. Расставляешь пограничные столбы и натягиваешь колючую проволоку демилитаризованной зоны. Ты думаешь, охранять подступы — легко? Через время ты будешь на виду у всего мира, как на ладони. Ты и близко не представляешь, что на тебя обрушится. Тысячи «Хаммеров» обоего пола, но куда более неадекватных. Глупее, примитивнее. Злее и несдержаннее в своих ограниченных первобытных желаниях. Послушнее — но только если научишься ими управлять. Искусство манипулирования, мой брезгливый друг, обеспечит тебе безопасность, которая куцым табельным пистолетам, дубинкам и электрошокерам не снилась. Понимаешь? И взвода твердолобых секьюрити для заурядного выхода на улицу, чтоб погулять, не понадобится. Ты ощутишь безграничную власть. И немножко жалость. Смотрю на него исподлобья. Стискиваю руки на груди. Внутри нащупываю лишь поломанные стулья и разбитые шкафы. Яркая обивка лохмотьями вылезает из кресел. Окна зияют черными проломами. А с потолков свисают веревочные петли. Эти квартиры пусты. Многоэтажки моей души. — Я не хочу быть одним из вас. — Мэйв, змейка моя… Он дьявол, размышляю я отчаянно. Не дьявол во плоти, а Дьявол Плоти. Дьявол слабости. Дьявол сомнения. Дьявол самых крошечных трещин. Дьявол, проползающий в сердце мягко и сладостно, желанным гостем. Он демоничнее своего брата, это безумный парадокс. И с клыков его стекает не яд, а сок Древа Жизни. Древо давно погибло, но эссенция его впиталась не в почву и не в воздух, вошла в это дивное существо. Иногда драгоценные камни на его лице превращаются в подобие глаз. Но сейчас — нет, из них пропали зрачки, оно может само об этом не знать, но я — вижу… Оно подходит ко мне, лукавое и великолепное в прирожденной грации, мощи и проклятье красоты. Оно захватывает меня в длящееся столетиями объятье. И чем больше минут собирается на дне колодцев вечности, нарушая стежки на ровном полотне времени, тем отчетливее я проникаюсь, вкушаю всей кожей знание… насколько оно не человек. И никогда им не станет. Голод. После себя он всегда оставляет голод. Желание новой дозы. Он — снова «он», глаза стали глазами, объятье разорвалось. Я не боюсь его, несмотря на всю чужеродность, которой окутано его естество. Не боюсь, несмотря на то, что не понимаю. Но раскаиваюсь, что сурово выговаривал Паскалю, чуть ли не насмехался над стариком и его неосторожными гипотезами. В каком-то смысле, в определенной сетке координат, с точки чьего-то привычного, отвечающего всем стандартам, зрения они, все те, кто роскошно живет здесь, — действительно чудовища. Странная, наполовину дружелюбная нежить. Выходцы из другого мира, высшее сословие общества, которое пыталась описать Библия христианства, но после первого же слова опустилась до банальных оскорблений и клеветы. “Undeads talk” — напечатал Клаас на весь разворот «Марсианской Вампиреллы», впервые запуская рубрику с их многочисленными интервью. И оказался почти прав. Но мы обязаны им жизнью. Мы сами соблазнились их дарами, никто за уши не тянул. Мы ушли с точки возврата, поздно спохватываться. Мы отдались им во власть с щенячьим восторгом. И много ли у нас нареканий? Я просто хочу тебя еще. И еще. Ты обещал… — Я выполняю обещания, — мягким, чуть глуховатым тоном произнес Ангел и вложил указательный палец между моих губ. — Дело за тобой. Следующая ступень, третий этаж. Горькая полынь, вырванная с корнем на краю уютного кладбища. Пересади ее с максимальными предосторожностями. Вот горшок, — и он вынул из кармана (из моего кармана!) штанов микроскопическую треугольную коробочку со скругленными краями. На немой вопрос моих в который раз сраженных глаз — иронично усмехнулся. — Северин — мой подчиненный, Мэйв. Если ты не забыл. По моему приказу он мог подложить тебе в карман хоть гранату с вынутой чекой — и не дрогнуть. Иди, пока не объявился какой-нибудь более ревнивый Отелло.