Могильная Мразь

| Part 2 — Ice Devil |

Ненависть и страдание. Ненависть ребенка и страдание созревшего, почти взрослого духа. И это не красноречие злого испепеляющего взгляда, потому что он не удостоил меня взглядом. Я нахожу следы ненависти сам, разбросанными по разгромленной комнате. Прогуливаюсь, как канатоходец, над пылающей бездной, каждый шаг заставляет сильнее ощущать под подошвами жар опасности. Огонь всё ближе — потому что канат протянут не параллельно земле, а косо, вниз. И всё ниже я падаю, приближаясь к концу. Звучит страшно? Двусмысленно? Не страшнее, чем послания, которые я нахожу. Они пришиты к листам бумаги крохотными знаками с закорючками. Знаками человеческого письма — пополам со змеиным. Красные заштрихованные буквы, вцепляющиеся мне в лицо, больше не крохотные, растущие и разбухающие, будто пузыри, распираемые изнутри кровью. Я спотыкаюсь об них на полу, они отрываются и падают на меня со стен. На каждом клочке — по целому грамму кортизола и норадреналина¹. “You threw me out! You!”

“Judas”

“Vanished without any word, you, sucker”

“Horrid rat”

“Liar! Liar!”

“How could you dare to come back?!”

“How many sweet deceitful words were mentioned...”

“Hate you”

“Hate myself”

“Hate!”

А кроме слов — рисунки. Карикатуры на войну, карикатуры сердца против сердца. И все сердца похожи на волосатые задницы, в которые вставили вытянутый средний палец. Протест пера против танка. Роспись в своей беспомощности. Защитный механизм, что сворачивает маленького ежика в клубок, и его иглы пронзают тебе раскрытые руки. Я чувствую эти иглы проткнувшими насквозь мою ладонь на холме Венеры. Такие длинные… и растут еще, чтобы достигнуть пола и проткнуть мне ступню. Бумеранг всё помнящей судьбы? Я обнимаю его в невозможной нежности, а затем стараюсь не шевелиться, чтобы иглы не проворачивались внутри моего живого мяса и не умножали уже вылившуюся и выкричавшуюся боль. — Ненавижу, — шепчет он, подключая свой голос к самому финалу сражения, шепчет всего один раз, ставя точку. Втягивает иглы. Нет больше ежика, нет и животной агонии. Есть опять полынь. Горькая, сине-зеленая, с гибким мягким стеблем. Он дарит мне ее, дарит снова свои глаза. В них нет ни намека на суицидный карниз или депрессивные таблетки, в них только что утонуло зло, упокоилось с миром. Он простит меня. Прощает прямо сейчас. И совершенно не важно… что я ничего не натворил. Что я не провинился и не лгал. Я должен помнить о сетке координат. Это в своей системе отсчета я был отравлен, быстро убран со сцены и висел между жизнью и смертью много дней, отрезанный от зрительского зала. А в чужой системе — я изменщик и предатель. Judas. И на одно мгновение я облекаюсь его болью и возмущением: действительно, как я мог оставить его без опоры?! Разве было у меня право на эту кому? Если я обещал полностью посвятить себя ему… — И сколько ты не ел на этот раз? — Иди в жопу, — он покраснел и прильнул ко мне. Я уловил остатки его неуверенности в собственных силах, захотелось горько улыбнуться. Смелее. Я твой раб, малыш, разве ты не чувствуешь? Наслаждайся полнотой власти. Его ладони, перепачканные красными чернилами, я засунул под свою рубашку и заставил сжаться. Ощутил на спине шершавые утолщения на подушечках его пальцев. Мозоли от струн… Какой же он упорный. Как радует меня этим. — Твой маленький рот куда испорченнее, чем мы договаривались. — Мы ни о чем не договаривались, — возражает Ману шепотом и вскидывает голову, колко посмотреть на меня. — Я снова один на один с комнатой и гитарой. — Ответ неверный. Из студии тебя никто не выгонял, и речи не заходило. Морковь за ужином была вкусная? — Но ключ от трансформ-панели по удивительному стечению обстоятельств провалился в недра чьих-то брюк и исчез — вместе с подлым обладателем этих брюк. — Морковь была вкусная, спрашиваю?! — довольно смело я взял его за талию и приподнял. — Говно оранжевое, — признался Ману, присмирев. — А так хотелось больших сочных кусков жареного мяса… Но придирчивый паскуда Жерар не дал бы мне его съесть, из-за плохой секреции желудка и поджелудочной. Котлету тоже приготовил на пару, куриную. — Гадость какая. Пойдем на кухню, кузен, наедимся до отвала. — Я боюсь потолстеть, — он вцепился в дверь, не давая мне вынести его наружу. — Тогда Демон меня точно не захочет! — Рехнулся, что ли? Ты весишь меньше девочки-первоклассницы! От недоедания сдохнешь быстрее, чем от невнимания коммандера. — Ты ничего не знаешь… — он закусил себе щеку, сдерживая гримасу боли и злости. Черт возьми, да что с ним творится? Терпеливо я оторвал каждый его цепкий палец от дверной ручки и взвалил недовольно сопящего Мануэля на себя, удобно пристроил на плечо. Двинулся маршем на первый этаж, испытывая прилив сил и решимости. Лекарство из графина действовать перестало, думаю, это я сам. Я здоров и готов свернуть горы. — Тогда расскажи мне всё.

* * *

Сначала я, как дурак, решил, что в маленькую коробочку, которую мне вручил Энджи, может поместиться только обручальное кольцо. Обрадовался, что кто-то вот-вот сделает Мануэлю предложение. Вприпрыжку побежал наверх, светясь от счастья. Можно представить, какого размера облом ожидал бы восторженного оленя, не догадайся я замешкаться, содрать с коробки защитную пленку и проверить содержимое. Чуть не завыл, но, благо, из горла вырвался нечленораздельный жалобный хрип, и я ущипнул себя, чтобы пресечь дальнейшие звуки на корню. В костяной коробочке лежало то единственное, что туда могло влезть еще, помимо кольца, а главное — что идеально совпадало по форме и по размеру. Медиатор. Минуту я тряс подарок в руке, максимально успокаивая голосовые связки и перелопаченную нервную систему. Полный порядок, смена караула. Звать под венец рановато и нелогично, Ману еще ребенок, то есть… дьявол. Официально! Официально он ребенок. Нельзя на детях жениться. Ну и без любви тоже нельзя, что уж тут. Я непонимающе выдохнул, рассматривая медиатор со всех сторон. Перламутрово-белый, на одной стороне нанесен какой-то знак фиолетовой краской. Или, точнее, выдавлен, делая поверхность чуть ребристой. Очень странный знак, интригующий. Похож на витую лестницу с тремя чуть перебитыми перекладинами. Так ничего путного и не придумав, я стер свои жирные отпечатки носовым платком и положил медиатор обратно в коробочку. И вот я вспомнил, сидя на подоконнике кухни и глядя, как Мануэль уплетает разогретое жаркое, что не вручил подарок. — Это что? — спросил он с набитым ртом, без особого интереса тронув коробку локтем. — Открой сам. Я открыл. Протянул вещицу украшенной стороной к нему. Еще мгновение он безучастно шарил взглядом по поверхности медиатора, а потом вырвал его у меня и подавился. — Фак! Почему сразу не отдал?! — он отхаркнул немного непрожеванного угощения, пробежался, выплюнув в мойку, вернулся и отдышался. Прижимал к себе медиатор со счастливым видом безумца, нашедшего вход в кроличью нору Алисы. Мне стало не по себе. — Отдал же. Придержал у себя всего на пару минут дольше. Не воришка. Да и что в этом треугольнике такого? У тебя полно медиаторов. — ТАКОГО?! Мэйв, погляди! — он ткнул мне схематическую картинку под самый нос. — Ну, лестница… кривая. — Лестница? И как тут матом не ругаться?! Это ДНК! ДНК, стилизованная под печать, на шифре всех стихий. Только это не стихия, это отдельно от них, это Тьма. Это… Демон. Его печать. Бллин, Мэйв, ты обязан знать такие вещи! — Прекрати жестикулировать и доешь, что на тарелке. Это твой медиатор, твой! Твой подарок, Энджи передал. Ешь. Ману сделал лицо попроще и спрятал сокровище в нагрудный кармашек. Вернулся к мясу и картошке с подливой. Жевал и посверкивал на меня белозубой улыбкой. А я потягивал вино из деревянного стакана и корил себя за дурость. Гнутая стремянка, да уж. Хоть бы не пронюхал никто об этом забавном недоразумении и не рассказал всем, опозорив. Не настолько у меня абстрактное мышление: я по-прежнему на месте ДНК вижу чуть обшарпанные лестничные перекладины.

* * *

— Смотри, есть тефтельки и пирожки с печенью. И салат не доели. Налетай. — Не могу, — прижатую ко мне грудную клетку сотряс вздох. — Я становлюсь больше. И толще. Я же говорил, ты не вкуришь. Посмотри: я младше Ксавьера на четыре года, а уже шире в плечах. Что будет потом? Мне нельзя заниматься спортом, я уже нечаянно накачал руки. И жрать много нельзя — стану мягким и дряблым, — он посмотрел отчаянно на холодильник и снова уткнулся в меня. — Почему я просто не могу быть тонким, как струна? — Но зачем? — Затем, что Кси всегда будет номером первым. Если не наследовать его пример сейчас и не попытаться обогнать, потом я уже навеки останусь в его тени. Вторым номером. Малыш взял баночку обезжиренного йогурта и оставил меня на кухне наедине с высококалорийным чревоугодием и ворохом немытых и нечесаных мыслей. Возможно, со стороны его проблема казалась смешной и надуманной: подростковые страсти по лишнему набранному (кило) грамму, страх не понравиться кумиру ворсинкой на одежде и желание заполучить в крестные добрую фею. Ну или как минимум вагон разнообразных средств в погоне за красивой оберткой. Но в инфантильных (лишь отчасти) страхах Ману везде и всюду проступало вырезанное из сливочного мороженого лицо Демона. Я ел это мороженое прямиком из коробки круглой металлической ложкой-черпаком и кивал, как китайский болванчик. Потому что — да, Тартар меня побери, да. Без обертки пасьянс не складывался никак. Разве можно представить рядом с киллером кого-то менее безукоризненного, чем, скажем… Бэл? Быть горячим и текучим полубогом — стартовый капитал для любого, набравшегося нахальства поднять на солдата Тьмы глаза. Когда тара с мороженым опустела на треть, а мои взволнованные мозги чуть охладились, решение было готово. Однако понять, что нужно сделать — полбеды. Это новое (и, несомненно — влекущее за собой телесную взбучку и нехилый словесный нагоняй) задание, как обычно, упиралось в самого умного и занятого из нас. «Мастер, существует ли способ изменить биохимический баланс тела перевертыша? Поскольку отрицательный ответ я и не жду, мне нужны сроки и риски. Назначь, пожалуйста, время». Телефон оказался выключенным, я оставил голосовое сообщение, а затем все равно скрепя сердце (и допив бутылку с крепленным красным вином) набрал Нэнси. Не удивлюсь, если Хэлл удаляет аудиопочту, не открывая ее вовсе. Нужно перестраховаться. Вот только во мне просыпается какая-то сумасшедшая дурь, которая не позволяет совершить звонок по-человечески. — Фрау Грин? — спросил я, изменив голос на строгий «полицейский протокольный, с ужасным иностранным акцентом». — Здравствуйте, кто говорит? — отозвалась беременная лисичка, заметно занервничав. — Добрый вечер, беспокоить из департамент юстиции княжества Лихтенштайн², мы не мочь дозвониться до герра Хеллиурнакса Тайта. Герр сделать предзаказ на статистическое исследование, но не уточнить для нас некоторую, не подлежащую разглашение, деталь. Вчера быть направленным официальное письмо с пометкой «важно», на которое он не ответить. Просьба связаться с департаментом или лично со мной по этому номеру как можно быстро. Моё имя Макс Альбрехт Йохан фон Айзенвальд³, записать его правильно. — Макс, сэр… — она заглохла, не выговорив остальное. Я с большим трудом заставил себя не покатываться со смеху и еще раз повторил полное имя. — Мне ничего не было известно о вашем заказе, мастер Тэйт вернется в лабораторию завтра, но я сделаю всё возможное, чтобы он первым делом занялся вами. — Ждать с нетерпением, auf Wiederhören⁴.

* * *

Ночь. Безлунная немощь и тишь. Штора, похожая на синеватое привидение, пропускает в спальню неяркое свечение из розария мессира. Оно не мешает — даже играет роль таинственного наружного ночника. В моем теле нет ни капли усталости, но оно покорно лежит и прорастает на постели. Морфей не пришел, возможно, на что-то обидевшись, и я надел на бессонную голову наушники, в которых меня окружил плотной стеной гитарный саунд. Избранные студийные сессии Мануэля, сведенные в один инструментальный мини-альбом. Тридцать шесть минут и двенадцать секунд агонии. Струны стонут, рвутся, умирают и улетают куда-то в свой гитарный рай, но перед восславленной кончиной они приносят мне свои неповторимые души. Они тонкие и хрупкие, как стрекозиные крылья, бархатистые на ощупь, переливающие радугой. Их десятки и сотни, их прибывает всё больше и больше, и ткань из их мерцающих крыльев — ткань самой музыки. Не темной, не кровавой. Будто отмытой от боли, отжатой от слёз. Где я взял эту драгоценность, каким образом похитил у творца? Не похищал. Хотя вру, что-то всё же похищал. Но не у него. Похитил его самого… У Демона? У пустой черной комнаты. Вынул из холодного зловещего сейфа, испытав повторно чувство побега из морга. Хотя на самом деле я ничего не помню. Опять столкнулся со странными колодцами, вырытыми во мне амнезией. Я помню руку дающего, она вверила мне этот диск, я вставил его в плеер и поплыл. Что было после? Почему вдруг случилось синхронное плаванье по моей спальне? Почему я параллельно помню два ужина на кухне, один с ликвидацией жаркого, а второй — с тефтелями? И почему он спит лежа на мне в нижнем белье, а симпатичная пижама с принтом зебр спит на соседней подушке, аккуратно сложенная и не надетая? Мои глаза с подозрительным спокойствием изучают мирно дрыхнущую золотисто-соломенную макушку, а губы — что-то смакуют. В уголках рта остались высохшие капельки, приторно-сладкие, с запахом какой-то травы. Абсент? Но я пил вино. Звонил мастеру, звонил Нэнси. А что еще делал?! Глаза резко метнулись в стену напротив — как будто там я должен был обязательно оставить самому себе послание, всё разъясняющее. И в этот момент музыка в ушах смолкла. Тридцать шесть минут ленивого анализа… двенадцать секунд на осознание. На стене было слово. Три слова, написанных слитно. И пальцы на ногах от них непроизвольно сжались. Боги, пожалуйста… пусть я на этот раз хотя бы нагишом нигде не танцевал. А если танцевал — то не попал ни к кому на видео. На мне же не было сегодня маски. Рука стянула наушники с головы и мазнула веером пальцев по щеке. Белые пальцы, жирная краска. Щеку разломала нездоровая улыбка. Маска была. Толстая надежная маска. Я вытер пальцы о край одеяла и вернул руку покоиться на голой спине кузена. Глянул время — 04:43. Снова встретился взглядом с шокирующей надписью на стене. Я психопат больше не для красного словца. Я… наверное, опасен для окружающих. Но насколько сильно?