Могильная Мразь

| Part 2 — Ice Devil |

WEWANTMORE Сквозь меня протягивался тонкий длиннорукий господин Время. На шляпе у него плясали маленькие буйные нотки психоза, нотка «ре» и нотка «си», а на башмаки его, начищенные до блеска, налипла паутина страха, что волочилась следом за каждой капнувшей в никуда секундой. Ману спал крепким безмятежным сном, подложив под щеку ладонь. Из сада просачивались тёплое сияние и благоухание роз. А надпись на стене продолжала орать на меня своими громадными флуоресцентными буквами. WEWANTMORE Кто просил добавки? Почему их было много? Почему «мы», а не «я»? Почему… Первым делом я, конечно, подумал об ELSSAD. Но гадкое, ни в чем не признающееся альтер эго нашептывало, что ночь я провел не в Чёрном отеле. Был на улице. Спускался к океану. Купался. А дальше — обрыв, мертвая зона памяти. И в беспамятстве я привел «их» в особняк демонов. «Они» дошли до моей комнаты и оставили прощальный подарочек. «Они» хотели большего. Не значит ли это, что «они» вернутся на следующую ночь? Красная светящаяся краска поблекла к рассвету, став едва различимым белесым контуром. Мои веки сильно отяжелели, но Морфей так и не смежил их. Полагаю, я принял какой-то наркотик, очень может быть, что экстази. В девять утра, когда в спальню постучалась горничная, я по-прежнему не хотел спать, лежал, закрыв измученные глаза и видя перед собой пляску разноцветных нот по нотному стану. Мелодия, которую они играли, находилась за гранью человеческой слышимости. — Войдите. Мой голос разбудил Ману. Горничная, сделав дежурный реверанс, сориентировалась быстро в пространстве кровати, которую я с кем-то недвусмысленно делил, бросила коробку принадлежностей для уборки и выбежала. Впрочем, я зря обвинил ее в излишней скромности: уже через пять минут она вернулась с большой пластиковой канистрой, наполненной химически-синей жидкостью, налила немного адского снадобья на губку и принялась добросовестно отмывать обои из стекловолокна, что по совместительству служили телевизионными панелями. Ни признаков удивления, ни глупых вопросов. Господа изволили развлечься, о да. — Ого… — кузен сонно вскарабкался вверх по моему плечу. Мой убийственный макияж? Уверен, дело в этом. На его собственной нежной мордашке не красовалось ничего, кроме розовых пятен — следов от долго прижимавшейся пятерни. — Забыл вчера умыться? — Не знаю. Ты был со мной? — Я сидел в своей комнате, пробовал новый медиатор. Очнулся от бренчания, когда рук уже не чувствовал. Пошел в комнату к Демону. Отдыхал, рассматривал картинки в интернете. Было немного за полночь, когда ты пришел туда, разукрашенный. Говорил, но таким чудным образом… красивым голосом, да, очень низким, даже волнующим — я аж вспотел, слушая тебя — но фразы были странные. Как с другого языка переведенные. Ты обычно толкуешь попроще. Я поначалу решил, что ты пьян, но спиртным не разило. Ты придвинулся ко мне так близко, что нетрудно было, эм… понять. И когда придвинулся дальше уже некуда, заговорил иначе, каким-то третьим способом. Смутил меня. Я на тумбочке сидел, а ты стоял впритык, между ног моих, возвышаясь, голову только наклонил, чтоб на ухо мне всё шептать, впритирку к уху… — Что я говорил? — Если б я помнил. Мне показалось, что твои слова окончательно стали каким-то другим языком. Речь лилась плавно, без остановки, мне кажется, ты рассказывал мне обо мне… какой я. И я был натурально загипнотизирован. А когда ты умолк, я как будто немножко от гипноза очнулся и сказал тебе буквально: «Мэйв, ты и твой голос, вы стали опасными. Я попытаюсь собрать группу заново. Ты должен петь». Ты улыбнулся — я почувствовал ухом, как раздвинулись твои губы в усмешке — и ответил почти в обычной манере, но так тревожно-хрипло, что у меня коленки дрогнули и ослабели: «А ты… ты такой маленький и сладкий. Что я должен спеть для тебя?» — Ману потер переносицу и глянул на меня испытующе. — Дальше рассказывать? — Я по-прежнему не помню ни малейшей детали из своих ночных похождений, хочешь — не верь, но от твоего пересказа у меня потихоньку седеют волосы. — Не седеют, — он взлохматил мне шевелюру на темени. — Ты положил руку мне на талию, ты делал это раньше много раз, но почему-то в этот раз мне стало как будто бы дурно, томительно и неспокойно. Я попытался поймать твои глаза, взглянуть на тебя, чтобы понять, что происходит. Но ты уже откинул мне голову на стену за тумбой, губами впившись в шею, ты даже что-то шептал, и этот шепот в кожу был куда страшнее шепота в ухо. Наконец, я понял, что руки на талии больше нет, ты расстегнул мне штаны, раскрыв ширинку пошире, и мне все хуже и томительнее — оттого, что ты трогал меня… между бедер, через трусы. Я сумел вымолвить кое-что. Я не помню точной формулировки, в голове будто торнадо крутилось, вырывая мои и так немногочисленные мысли с корнем и унося куда-то. Я выговорил что-то вроде: «Прошу, не тронь это, не обнажай. Я не буду нужен Демону нечистым». Подействовало почти сразу — заметно, как ты через силу остановил руки и убрал их. Отстранился от моей шеи, отстранился весь. Глаза у тебя горели ненормально ярко, мне почудилось, что ненавистью. Мне стало окончательно не по себе. Но тут ты принудил себя улыбаться, прошептал: «Моё время еще придет», — и ссадил меня с тумбочки. Я застегнулся, не зная, что предпринимать теперь. Ты предложил уходить к тебе. «Зачем?» — спросил я. «Потому что я краду тебя у него на пару часов, — ответил ты. — Пойдем, будет весело». Ты попробовал взять меня на руки, но мне было это противно, я не хотел… хотел, может быть, только на его руки. Или на его плечо. Ты, не выказав раздражения, предложил мне взяться за локоть, на это я был согласен — и мы ушли, захватив мою пижаму. Я даже не вспомнил, где бросил гитару — у него или у себя. Часы на лестнице пробили час, ты изобразил кукушку, и мне правда стало веселее. Мне понравилось в твоей комнате, в море безделушек и разнообразных фотопримочек, я принялся копаться в том деревянном ящике, — кузен указал на мой старый каталог возле гардероба, — нашел кучу снимков, расспрашивал тебя, как ты их делал, от некоторых по-настоящему захватывало дух — как будто ты висел вниз головой над пропастью. Ты много смеялся, оказалось, что тебе частенько доводилось висеть над всякими ущельями. Достал из-под кровати бутылку крепкого пойла, разлил нам по рюмкам и поджёг. Выпили. Мне стало жарко и еще интереснее, я напрыгнул на тебя, спросил, не испытывал ли ты страха во время вылазок в горы, не хотелось ли отпустить страховочные тросы и ухнуть вниз, не было ли, с другой стороны, опасности нечаянно сорваться, и всё в том же духе. Ты шарил по моему телу, постепенно раздевая, но тревоги я больше не чувствовал, ты общался так, как общался всегда, я осмелел и улегся на тебя. Некоторое время мы целовались. Мне хотелось твой язык, и ты дал мне его, просунул далеко в рот, и мне вдруг стало по-настоящему хорошо. Уютно и спокойно. И дом этот даже давить перестал на плечи, и тоска по Демону утратила остроту, и… считай это бредом, но вдруг мне показалось, что я улавливаю твои мысли. Ты передал мне в поцелуе, что знаешь… ну, что делать. Как одолеть его. Как вообще быть, как мне бороться, как выжить. И знание твоё было совсем свежим. Помимо него я уловил твое желание, оно было чистым и красивым. Не уверен, что хорошо объясняю. Просто то, чего ты хотел, выглядело белой полупрозрачной опорой, чем-то вроде хрустальной колонны, подпирающей небо. Короче, я понял, что ты не загрязнишь меня. Я позволил тебе прижаться горячим пульсом к себе, я наконец позволил себе назвать этот пульс твоим членом, я даже ясно выговорил — не вслух, в голове — что ты хочешь со мной секса. Я не очень понимал, хочу ли я того же, но я терся о тебя, пока между ног не набухло раза в три больше от того размера, что был обычно. Жарко стало неимоверно, ты сдернул одеяло, усадил меня на гору из трех подушек, оттянул мне трусы… — И сделал минет, — произнес я, резко припомнив… не всё, но часть. Мануэль отчаянно краснел — так, как краснел сейчас — отрывисто стонал и тянулся мне в рот, придерживая член одной взмокшей ладонью. Идиотское чувство, что я сосу нежному, не далее как позавчера сформировавшемуся ребенку, не покидало меня в процессе ни на секунду. И оно же заводило. Ему двенадцать, мне девятнадцать, и он мне брат, и братская кровь натянула ему вены на пенисе до отказа. Я облизывал их, облизывал манящие складки на кожице, попутно спрашивая себя, почему мамаша Тисс не сделала своему младшему отпрыску обрезание, попутно радуясь, что этого не произошло, обхватил ртом крупную, похожую на шляпку гриба, головку, сжал ее, гладкую и мокрую, а Ману дернулся сильнее прежнего, съезжая с подушек. Его сперма потекла у меня из уголков рта, я поспешно вытер ее и постарался проглотить всю, опасаясь пятен на одеяле, опасаясь самого постыдного компромата. Несмотря на его согласие, никто не должен узнать, что произошло, и не должен знать как можно дольше. Я высосал из вершинки пениса всё, чтобы нигде ничего не капнуло, подтянул его трусы и поправил, чтоб ровно сидели. Мануэль лежал на спине, тяжело дыша и не думая остывать, я ощупал его разгоряченное тело, озадачился, осторожно потрогал яички, понял, что поторопился, стащил с него трусы до щиколоток, чтоб не мешали, и принялся за его член снова… Мимоходом подумал, что он аккумулировал свое желание с июня, когда впервые увидел Демона в Хайер-билдинг. Во второй раз малыш кончил не так обильно. Я крепко держал его член, направляя и прижимая головку к своему языку, на язык мне всё и полилось густой струей. Вкуса почти не почувствовал — взвинченные нервы отключили мне восприятие, легкий намек на горечь, вот и всё. Думаю, я впал в финальную фазу эйфории, неотступно сопровождавшей меня всю ночь напролет. Еще бы, ведь маленький кузен разрешил мне к нему прикасаться — обнаженному и возбужденному. Я постарался выкинуть из башки каверзные вопросы о том, точно ли он осознавал, что делает… и как волнующе выглядит со стороны. Утро само расставит всё на места, убьет меня его раскаянием или неприятием к сделанному. А в тот момент он поцеловал мой рот, лукаво прокомментировал, чем именно от меня пахнет, разложил подушечную гору на три равнины, потыкал пальцем в свою пижаму, посмеялся над ней, и улегся на меня, прижимаясь влажным телом с островком относительно сухого белья. Уснул мгновенно. А я? Возможно, тоже немного поспал. Или провалился в очередной колодец своего беспамятства, чтобы очнуться в 04:43. Однако… надпись? Надпись на стене не вязалась с этим отрезком воспоминаний. Значит, она появилась раньше — в то время, пока я находился в комнате Демона и соблазнял Ману там? А мой грим?! Нанесенный опытной рукой, нанесенный не мной, а настоящим визажистом. Октавиусом? Но у меня нет права врываться в клуб и спрашивать. У меня есть только Мануэль. Мы смотрим друг на друга долгими изучающими взглядами. Он кажется мне неуловимо повзрослевшим после ночного интима. Он должен сейчас что-то произнести. Я готов к чему угодно, кроме «ненавижу» и «отодвинься, мне противно». Он открывает припухшие со сна губы и краем глаза провожает горничную, закончившую мыть стену. Дверь тихо щелкает. Мы одни. Его бедра тотчас же размыкаются. Я больше не могу есть его глаза, меня притягивает белая ткань его трусов. Изогнутый контур того, что через нее немного просвечивает. Он перехватывает взгляд так, как мог бы перехватить руку. Он совсем взрослый. И понемногу мне становится стыдно. Я так откровенно его хочу… будто голодал три года. Но он же особенный для меня. Бледные, не покрытые пока никаким пушком, щеки, травянисто-ядовитые глаза и темно-вишневое пятнышко рта. Маленький антипод Ксавьера и мой союзник против Тьмы. — Я не знаю, откуда взялось граффити. Но я видел того, кто тебя накрасил.

* * *

Удивительное и достойное увековечивания на холсте зрелище: мессир восседал на стуле и курил трубку, а Энджи располагался на его коленях, обнимал демонического родителя за худосочный торс под пиджаком. Насколько намеренно я подслушивал их разговор? Не знаю: я ни двинуться назад не мог, ни нарушить их семейную идиллию и мерное течение беседы. Крошка Ману, обещавший продолжить свои шокирующие признания попозже, убежал к себе, принимать душ и одеваться, я же только умылся, поскреб лицо жесткой мочалкой, избавляясь от въевшейся в кожные поры краски, и поспешил в столовую, но застыл как вкопанный в шаге от открытой двери. — Отец, почему ты не защитил меня? В ночь двадцать шестого ноября. — И вопрос этот наш главный враг абсолютно точно так же задал своему Отцу. После того как был справедливо распят и наказан — за давнее преступление. Тридцать три земных года смирения, отказа от излишеств в еде, умерщвления срамной плоти, упражнения в красноречии перед необразованной чернью… короче, намного более продолжительная пытка, чем затем — пресловутые десять часов на кресте с гвоздями в конечностях. А ответ один. Нельзя брать одно маленькое событие и рассматривать отдельно от всей череды деяний. Скажи мне, должен ли пациент упрекать врача в том, что тот причиняет ему боль, делая надрез по живой и чувствующей ткани — чтобы затем запустить в окровавленную плоть холодный металлический инструмент и извлечь с его помощью опасного паразита? Почему в рамках операции по спасению ты видишь только этот болезненный надрез? Почему не думаешь о глобальной цели излечения? Почему в твоих глазах сейчас застыл упрек, имя которому «папа, мне было так больно… я думал, что распрощался с жизнью, я думал, мой мир разрушен». Да, малыш, боль заглянула в самое твое нутро. Да, она пыталась вытрясти из тебя душу. Но ей это не удалось. Скажи мне, помнишь ли ты все последствия заражения червем Бафомета? — Зубами ты вырвал его из меня, когда я подыхал в своей каморке в Вюффлен-Ле-Шато. — А потом? — А потом разорвал на мелкие части. — Нет, позже. Много позже. — Ну… да, — голос Энджи стал тихим и как будто застенчивым. — Но я думал, это природное свойство тела, активизированное чужеродной гадостью, ведь демоны бесполы, я могу принять вторую форму. И могу снова принять плод. — Не можешь. И ты лишь наполовину демон. Хтонический червь единожды прогрыз твои семенные пути, единожды нарушил баланс стройной системы, и чтобы полностью избавиться от всех последствий его жизнедеятельности, твое тело пошло на отчаянный шаг. Женский организм выносливее, лучше приспособлен к выживанию. Твои надпочечники получили команду вырабатывать эстроген и прогестерон — да, пришлось взять на себя эту функцию им в отсутствии яичников. Поврежденная простата попыталась синтезировать что-то вроде желтого тела, но ей не хватало генетической информации. Второго набора хромосом, какой-нибудь другой гаплоидной клетки. Ты не смог бы получить помощь посредством секса, твоё тело закрыто от вторжений, подобно любому мужскому телу. Если только не проткнуть его ножом. Или иглой. Я выбрал иглу, сын. Я сделал всё вместо Ксавьера, побыл твоим любящим супругом. Конечно, не по-настоящему. Я просто выбрал время и место, пока ты спал, пьяный и счастливый молодожен. Пока вы оба спали. Хэлл переживал и очень хотел помочь, снабдил меня тонной ненужного оборудования. А понадобилась лишь игла — одна техническая игла с длинным ушком возле острия. Я обмакнул ее в семя твоего мужа, а затем, боясь неточности рук, оплел языком. Я вводил ее в твой пах быстро, так быстро, чтобы это не было похоже даже на комариный укус. Я видел изнутри шевельнувшееся навстречу мне желтое тело, оно с восторгом приняло новый генный материал. Да, он был очень тяжел и громоздок, та самая тайна, делающая оборотней оборотнями. Но твоя генетика — еще тяжелее, ее сложность не единожды заставила мастера разбить голову о стену. У тебя нет и не было хромосомы X — только два Y. Почему? Потому что и у меня ее нет. И у Владыки, от которого мы ведем свой надменный род. Природа зашила в тебя возможность родить исключительно мужчину. И природа испугалась ею же устроенного неестественного отбора. Она приказала новой, едва образовавшейся диплоидной клетке разделиться на три. Жестокая и бессердечная, природа рассчитывала, что хотя бы один зародыш выживет. Выжило двое. — Элф. Викки… — голос Энджи окончательно потерял силы. — Почему я так плохо запомнил? — Боль можно стереть только вместе с памятью. Ты так мучился и плакал, что мне пришлось стереть из тебя также и большую часть «родов». — Но значит, это чудо больше не повторится? — Никогда. Никак. Или ты наберешься смелости и снова впустишь в себя безногую мерзость из подземного мира, активируя защитный механизм. Но во второй раз он может и не сработать. Повести себя иначе. Убить тебя. А почему нет? Если клетки мозга имеют свою собственную память и хранят информацию долговременно — они могут помнить, ты уже продолжил наш род. — Убить? Я не бессмертен? — Ох, малыш. В глобальном срезе событий даже я не бессмертен. — Ты пугаешь меня, отец. — Мы продолжим этот разговор в другой раз. Мэйв, входи, твой завтрак остывает.

* * *

Темптер возвышался над столом с каким-то дополнительным ореолом вокруг головы (пусть мне мерещилось… ну а если ореол был всегда, но раньше я просто не умел замечать, а теперь научился?), не выразив ни тени гнева за моё бесстыжее подслушивание, а Энджи остался сидеть на его коленях, хмурый и погруженный в себя. Мануэль прискакал светло-золотистым лучиком, приветственно пожал мессиру мучнисто-белую костлявую руку (ну когда я уже отучусь обращать внимание на эти мелочи?) и уселся кушать рядом со мной. Жерар принес ему куда более съедобное блюдо, чем вчера: куриные ножки в сливках, крошечные помидоры с базиликом и шарики моцареллы. Сам я набрал со стола три каких-то салата, куски печеной рыбы в фольге и бог весть что еще, чем усердно и набивал желудок — ровно до того момента, как Ману подсунул мне под тарелку салфетку-записку. «Пожалуйста, не меняйся в лице. И не пугайся. Я не знал, как сказать правду, вот и убежал от расспросов. Вчера тебя было двое».