Могильная Мразь

| Part 2 — Ice Devil |

По всем правилам хорошего тона я должен был отгрузить глаза на затылок, неправильно сглотнуть и подавиться. И непрожеванный кусок обязан был вылететь из горла в веере слюны и попасть кому-нибудь в чашечку ароматной шоколадной эссенции. Но ничего не случилось. Я дожевал свою рыбу и просто уставился в полупустую тарелку. Было подспудное чувство «не верю» и глуповатое убеждение, что всему найдется логическое объяснение. Например, что малыш вчера выпил лишнего. Много лишнего. А ему рановато увлекаться крепкими зелеными настойками. О чем я вообще думал, наливая ему абсент? Однако о полноценном уединении для разговора на интригующие темы приходилось тихо и грустно мечтать. Между нами вырос предупредительно улыбающийся Ангел — тот самый Ангел, который ровно одну печеную рыбу назад «отсутствовал» в своем чистилище. Таким образом я понял, что невольно предал кузена и лицо меня все-таки выдало. Салфетку с компроматом я, правда, успел поглубже запихнуть под тарелку, ну и понадеялся, что Жерар утилизирует ее по всем правилам, соблюдая конфиденциальность жизни своих хозяев — и непутевых гостей этих хозяев. — Ты выполнил свое вечернее задание, Мэйв? — нежным до коленной дрожи голосом задал вопрос коммандер ELSSAD, и никому не видимый рычаг его воли поднял мою голову и заставил смотреть в безмятежно-пакостные синие глаза. Вот тут-то я и пожалел, что не подавился, не умер от кашля и не получил посмертное право не отвечать. — Да, — альтер эго вылезло из неприметного угла селезенки, дерзко отпихнуло меня, отмороженного, и перехватило управление языком. — Чья-то музыкальная ладонь с очень тренированными пальцами прямо сейчас вольготно покоилась на моем бедре. Он со мной, да. Он доверяет мне. Репетиции возобновятся по новому расписанию, он сам укажет. Ты на них придешь? — Терпение. Я обязательно приду, но не гадай, в какой именно день. Давай сразу перейдем к неприятным делам. Не обижайся, но тебе на самом деле нужно взять уроки вокала. Естественно, отправляться для этого в Сан-Диего не понадобится, учитель, Густав Кортасар, выписан сюда, в Гонолулу. Ему девяносто два года, он лучший педагог в двух Америках… и капризный старый пердун со своими маразматическими тараканами в голове. Короче, будь с ним терпеливее. А чтобы ты не сделал ноги или там не состроил грустную, загадочно подсоленную рожу, отмечу кое-что интересное: Густав всё еще дышит, греет косточки и пердит на солнышке только потому, что папа продлил ему жизнь на месяцок. Всё ради тебя и твоих вокальных партий. Но обещаю, у нас на террасе он не сдохнет, успеем отправить домой чартером в лакированном гробу. Завоняться, по идее, тоже не должен, с собой упакуем ему праздничный кулечек мух и католического священника, худенького такого, компактного… — Энджи! — я трясся, раскачивая стул, от сдавленного припадочного смеха подступали слёзы, а Ангел продолжал стоять ладным столбом и смотреть на меня — серьезно, неулыбчиво и невыносимо пакостно. — Что? — Я сожру тебя! — я упал мордой в соусницу с сыром и тогда смог отдышаться. — Язык не проглоти от удовольствия, — он легонько тронул меня за всклокоченные вихры на затылке. — И улучи уж момент, будь паинькой, когда где-нибудь упадет сервак, а Ксавьер станет очень деловым, глухим и спешащим. В голове будто раздался щелчок. Я резко успокоился, догадавшись, что происходит. Что всегда происходит… когда Анджело такой и ведет себя так. — Ты нарочно смешишь меня, да? Приберег самую дерьмовую новость напоследок? — Угу. Мануэля тебе придется надолго отпустить — покататься по искусственным снежным склонам, дамбам и каналам, посмотреть парочку пыльных индустриальных городов, обзавестись новыми друзьями и новыми вредными привычками. — На материк? — я приуныл и не собирался скрывать это. — Нет, намного дальше. В Европу. — Зачем? — Ты не забыл еще, о чем воодушевленно говорил ему в начале вашей веселой и рискованной кампании? Волшебный тандем, голос и струны. Нодтвейт и Бергх, Бетрисей и Номинет, Льюнг и Мёкклебюст, Пикс и Вессельски¹… Не думаешь же ты, что воспитать гения просто? Чтобы стать вторым Бетрисеем или Пиксом, мало иметь в арсенале окровавленное сердце (одна штука) и черную гитару (две штуки, да и то вторая — серая). Мануэлю придется забыть о ленивых посиделках в компании красного заката на коньке крыши и узнать, что такое ненависть к будильнику. Трудиться не покладая рук и постепенно охреневать от того, сколько еще предстоит сделать, выучить, освоить и покорить. Мы, разумеется, поможем, направим в нужное русло. Мы — это, в основном, мой отец. А чтобы примеры успеха не тускнели перед внутренним взором крошки в моменты неизбежных провалов, он познакомится с каждым, кто его вдохновляет. Особое место я уделяю поездке на совместный октябрьский тур Dope Stars Inc по Италии, Франции и Швейцарии. Очевидно, что Фабрицио не самый виртуозный гитарист из всех обитающих на этой планете, но секрет его притягательности таится не в технике игры. В чем — ты знаешь. — Да вовсе и не знаю, — пробормотал я и ощутил, что густо краснею. Мануэль молился на Фабрицио, разговаривал с его фотокарточкой перед каждым отходом ко сну. Больше, яростнее и горячее он молился только Демону, черному плакату киллера во весь рост. — А почему ты говоришь со мной, а не с самим Ману? Вот же он рядом сидит, шоколадный пирог незаметно крадет. Ему можно сладкое, кстати? — Можно, можно, пусть крадет. Со мной он отказывается общаться, поэтому пусть слушает то, что я адресую тебе. Отъезд запланирован на ночь, самолет заправлен, а пилот будет ждать в воздушной гавани, в синем кафе для персонала. Провожать кузена тебе не стоит. Я вовсе не запрещаю, но и не рекомендовал бы. — Вот поэтому ты и на репетицию не придешь… — я сжал зубы. Господи, да он в точности такой, как Ди! Холоден, собран, дальновиден. Дьявольски расчетлив. Но сладкая обольстительная улыбка заставляет верить, что он другой. И голос, лукавый и обволакивающий, управляет тобой умело и незримо: как бы и нет никакого контроля, ты сам выбираешь, в какую яму грохнуться, засмотревшись в искрящееся небо. А его диковинная, ни на что не похожая доброта, способность сглаживать углы… когда бьешься о них доверчивым носом, расшибаешься в кровь… и он прикладывает к твоему ушибу приятный холодный компресс. И снова он спаситель, а ты восторженно смотришь в его обворожительный алый рот, не подозревая, что давно погиб, прошел вскрытие, затем был зашит и пристроен в его коллекцию к другим восторженным экспонатам. — Не всё так ужасно, не сгущай краски, — прошептал Ангел и наклонился ко мне, всё еще лежащему в соуснице и посматривающему одним глазом на быстро тающий шоколадный десерт в тарелке у Ману. — Вспомни о том, что сделал с Сайфером. Так же, как и он, ты однажды будешь освобожден. А пока побудешь рабом моим и обстоятельств. Согласись, это лучшее предложение в меню… потому что быть рабом Демона у тебя не хватит козырей на руках и железа в яйцах. Я лежал молча, понимая, как он прав. И как я сам запутался. Мануэль поднялся — я услышал, как скрипнул стул — и быстро свалил куда-то, гремя гитарой. В копчик вдруг кольнула зависть. А ведь у Ману хватало и смелости, и детского задора, и отчаяния, чтобы упрямо обвиваться вокруг ледяного чудовища снова и снова. Не получать ничего, быть сброшенным и отброшенным на пол, насмешливо отвергнутым в пятый, в седьмой, в десятый раз… но жить в его комнате, возвращаться, надеяться и мечтать дальше. — Обещай, что я буду освобожден раньше Сайфера. — Когда же ты поймешь? Мы даем обещания легко, как дают напиться. Но ты прольешь всю воду мимо рта. Я вручу тебе моё слово, ты не удержишь его, оно ускользнет, оно хитрое и своенравное. Я скажу «я обещаю», но исполнение будет лежать всё равно на тебе. Мэйв? — Всё, я уже понял. Я хочу быть освобожденным раньше Сайфера. — Нет, не понял. — Чёрт! — задетый за живое, я оторвал башку от стола, повернулся и схватил коммандера за упругое бедро. — Да-да, знаю, легче всего разъяриться и сожрать меня, такого сахарного и несносного, — он придвинулся, давая мне и второе бедро. — Послушай, хищник. Однажды ты просто почувствуешь, что готов. Кожа между пальцами огрубеет, и на пятках тоже, и любимые рубашки станут тесными в груди, словно детство кончится, пора бездумного веселья и игр в безопасном манежике. И тогда рабский заборчик сам отвалится, под землю уйдет. И все стены защитной комнатки рассыплются в прах, открыв тебе голый враждебный мир. Не такой симпатичный, как я, совсем не такой. Зато твоя ответственность станет твоей, а не моей — полной, незнакомой и интригующей. Местами пугающей, но в целом приятной. Той, что наполняет гордостью и уверенностью в собственных силах. И ты без подсказок вспомнишь, что нужно сделать. Пойдешь в Черный отель, во «Freezing Point» или на полигон, неважно, разыщешь Сайфера и освободишь. Вот теперь ты — понял. Стыдно. И от его объяснений, и от желания ничего не слышать и заниматься только его бедрами. Мы были почти ровесниками, но то, что я понял, превращало меня в пускающего пузыри младенца, а его — в многомудрого старца. Ну как так? Ведь перед завтраком он сам нуждался в совете отца. — И до тех пор, пока я в твоей власти… я не тороплюсь взрослеть, да? — Тебе уютно за моим забором, свою ответственность ты сейчас возненавидел бы. Честно. — А ты? Любишь свою? — Мою ответственность зовут «Ксавьер». — Спасибо, уколол. Но я же не о семье. — Дурак ты, Мэйв. Собственная семья — единственное, что способно взрастить из хилого и облезлого саженца крепкий дуб. Человека, оборотня, демона, андроида, дуболома. — Да нет же! Есть серьезная работа, долг перед собой, совесть, долг перед кланом, народом… Энджи расхохотался. Я начал краснеть, осознавая, какую высокопарную чушь сморознул. Он наклонился ко мне, стыдливо понурившемуся, прошептал тихо и отчетливо: — Клал ты на совесть. На клан. И на весь народ. Огромную кучу клал. Малыш-змей, слово, данное себе, ломается первым. Ты поддашься уговорам внутренних бесов, уступишь, прогнешься слабовольно, пообещаешь оступиться «в последний раз» и начать действовать правильно с завтрашнего дня, с понедельника, с Нового Года. Но ты лжешь себе. Лжешь, лжешь, нагло лжешь. Ты любишь себя, ты балуешь себя, ты снова побежишь за соблазном, дашь слабину, выбросишь свое честное слово на ветер — зато потешишь эго. Или желудок. Или пенис. Много-много «последних разочков». И посмей только сказать, что я не прав. — Прав… — И так до тех пор, пока не появится тот, кого ты полюбишь больше себя. Потеснишь задницу в кресле комфорта, а сам пересядешь на неудобный стул. В этот момент и родится твоя ответственность. Ты больше не сможешь думать о прежних самодовольных глупостях, ты больше не захочешь тешить одного лишь себя. Странно, да? Появится жертвенность, которой не было раньше, но без инфантильного желания получать взамен восторги и благодарности. Ты что-то делаешь просто потому, что хочешь. Не ждешь ободряющего слова вслед. И всё это для меня означает Ксавьер. Я принял его в недобром здравии, в проблемности зацикленного гения и в тревожной полуцифровой упоротости. Ты не смог бы принять так. Ты думал, что обожаешь его, но ты заблудился в фантазиях о том, как хорошо будет тебе, если вы будете вместе. Ты думал, что знаешь его, но что ты, в сущности, знал? Если никогда не оставался с ним наедине, когда его голову накрывали ночь и сон. И что произошло в конце концов? Ты убил свое чувство, ты перестал сходить по нему с ума. А я не перестану. И вовсе не из-за внешности русалки. Она «решала» в начале, но ее не хватило бы сейчас, на середине трудного пути. Мэйв, когда бледные руки смыкаются на твоем горле, а коралловые губы ненавидят тебя кратко в бешенстве, но ни те, ни другие не могут ни предать, ни сбежать, ни удавить… это и есть гармония взаимодействия, полная стыковка и союз. С недовольным вздохом он рухнет на меня, а через минуты две-три опять забудет мелочные придирки, горести-однодневки, капризы и дискомфорт вечного неженки. Вынет из волос ядовитые шпильки ревности, отпихнет страхи, вылезшие из его тухлых ночных кошмаров, распустит кудрявые русалочьи локоны и укроет меня ими. Полностью. — Но это сродни чуду. То, как ты нашел, как приручил его. Энджи фыркнул. — Значит, тебе не хватает веры в чудо. — Я бы все равно его не заполучил, а ты… сумел отнять его у голодной тигрицы. У пантеры. — Неправда. Ксавьер не вещь, чтоб его отнимали. Он сам захотел уйти. — Хорошо, значит, он сделал свой выбор. Меня бы он никогда не выбрал. — Но откуда тебе знать, Мэйв?! — А откуда знать ТЕБЕ, что я не приходил к нему и не приносил на блюдечке свое сердце?! Голое, мокрое, в трубках обрубленных артерий… — воспоминание ножом полоснуло по всем жизненно важным органам, я съежился на стуле, пытаясь не выпускать боль наружу, не дать ей разрастись и разгореться. — Ангел, я умер тогда со стыда, оплеванный его молчанием. Оно было хуже, чем «нет». Чем тысячу раз полученный отказ. Он постоял, глядя мне в глаза, а потом просто захлопнул дверь. А я как окаменел на его крыльце, так и… Господи, я всю ночь там простоял, посмешищем для всех соседей. Думаешь, я боялся возвращаться домой, чтобы не наложить на себя руки? Я совсем пошевелиться не мог, как будто уже… умер. В полшестого утра мамаша Тисс вышла из дому за свежим молоком и чуть не сшибла меня с ног. Визгу было, как обычно, на целый квартал, но это меня хоть немного в чувства привело. — Что ты сказал Ксавьеру? — Что люблю его. Что не могу ни о чем думать, кроме него. И что хочу быть с ним вместе. — Ты не предположил хоть на секундочку, что напугал его своим заявлением? — Кси не робкого десятка. И я с детства за ним хвостом ходил. Вряд ли он был сильно шокирован. Моё признание ставило жирную логичную точку в серии моих неуверенных приволакиваний и воздыханий за его спиной. Может, ты об этом спросишь его, а не меня? — Спрошу. — Вообще-то я пошутил. — Нет, прямо сейчас и спрошу, — Эндж вскинул телефон к уху, а сам напряженно уставился в потолок. То, что грызло меня изнутри, чуточку отпустило, я распрямился, хотя и пришлось вцепиться в сиденье стула обеими руками в ожидании развязки. — Дорогой? Ты у Ворчуна? О чем беседуете? Я украду тебя у него на пару минут? Обещаю, моё дело не займет больше двух, максимум трех минут. Как тебе кофе из нового автомата? Я тоже считаю, что стаканчики придают странный привкус, только не глины, а горелого торфа. Ты уже вышел на смотровую? Прекрасно, — коммандер прикрыл микрофон. — Мэйв, ты не хочешь подойти ближе? Я не собираюсь включать громкую связь, Кси этого не любит. Я послушно поднялся и присоединился к его месту у телефонного динамика. Сразу услышал характерное придыхание, затем неуверенный голос: — Какой вопрос? Ты интригуешь меня… — Однажды, когда Ворчун еще жил у тебя на тесном харде и только учился говорить связно и читать по слогам, к тебе вечерком постучался один долговязый взволнованный подросток и неуклюже признался в любви. Что ты ощущал, пока смотрел ему в молящие глаза? — Эндж… — было отчетливо слышно, как занервничал голос, произнеся одно-единственное слово. Имя. — Зачем ты вдруг об этом спрашиваешь? Что-то случилось? — А тебе трудно ответить? Или ты всё забыл? Ты что-то чувствовал к тому подростку, но не решился на обоюдное признание? Лишил его покоя, чтоб сохранить свой? Возня с хардом была важнее? Безопаснее? — Почему ты теперь закидываешь меня вопросами так, будто ревнуешь? Домыслы строишь… — голос, немного дрожавший, вдруг сделался твердым и подозрительным. — Он что-то тебе наговорил? Ябедничал? — Хотя бы один из нас должен наконец начать отвечать, а не множить, как на копире, новые вопросы. Давай это будешь ты, радость моя. А я присоединюсь, как только ты соизволишь. — Я подозревал. То есть я не мог утверждать с уверенностью, но я подозревал. Разное. В том числе и это. Он пришел и подтвердил подозрения. Внутри у меня что-то оборвалось… где-то в желудке или чуть выше. С чем-то, похожим на щемящую тоску, я подумал, что мне это неинтересно. Мои сверстники все до единого были озабочены поиском своей половины, всем, прости за прозу, хотелось трахаться или хотя бы целоваться. А мне… — А тебе хотелось трахаться только с хардом? Интеллект задавливал твоё либидо, да? — Можно и так назвать. Я любил его, но не вылезал за пределы отпущенной мне нормы. — Любил, как и всё вокруг — тускло и невыразительно. — Как тебе больше нравится, Эндж. Если бы он позвал на рыбалку, я бы с удовольствием пошел, даже в ущерб очередному эксперименту с Ворчуном. Но он хотел то, что поставило меня в тупик. Не умея, да и не желая искать выход, я просто вышел из тупика назад. Отступил. — Ты мог бы сказать ему хоть что-то. Не оставлять в мучительной неопределенности. — Но я сам попал в ужасную неопределенность! Будто вывалился из трехмерного мира в сингулярность. Весь ряд цифр сжался до единицы, у меня не было даже нуля, чтобы с помощью двоичного кода набросать себе захудалый алгоритм спасения. — Избавь меня от технической шелухи. Он страдал — чего не скажешь о тебе. — Я был слишком занят, чтобы поддаваться отраве чувств. Они никогда мне не нравились. Если вспомнить, чего я натерпелся, влюбившись в тебя, я был не так уж и не прав, отринув их и отдавшись на волю чистого разума. Но если хочешь меня в чем-то обвинить, обвиняй прямо, не ходи вокруг да около. — Ты не закончил тот давнишний разговор, Ксавьер. Закончи сейчас. Скажи ему о своих чувствах, озвучь этот свой чертов долгожданный ответ. — Он что, тоже на линии?! Мэйв?! — обладатель уехавшего в верхнюю тональность голоса, судя по всему, споткнулся и куда-то себя уронил. — Да, — захотелось улыбнуться, пересушенные губы противно треснули. — Извини… что так некстати. — Идите вы оба к черту! — раскат грома (телефоном треснули об пол), пачка далеких нечленораздельных ругательств. И финальные короткие гудки. К моему удивлению, Ангел разразился гнусным хохотом и рывком меня обнял. — Это значит — «да», Мэйв. Он мог тебя выбрать. Но в тот день — не был готов. — Но почему ты смеешься?! — Да плачу я! Плачу… Плач такой, своеобразный. Ты упустил его на самом деле. А я — вовремя подкараулил и поймал. Но он всё еще что-то чувствует… засранец. Раскаивается. Иначе не позволял бы себя целовать в нарушение брачной клятвы и не пытался оградить тебя от сближения с двуликим Сайфером. Иначе бы не взбесился сейчас, чувствуя свою вину, — Энджи прекратил задыхаться от смеха и мертвой хваткой вцепился мне в плечи. — Мы можем рассуждать об упущенных возможностях до тех пор, пока океан не вскипит и не превратится в овсянку с шоколадом. Но мы не будем, не так ли? Я смотрел на него с опаской. Ревность коммандера могла стать страшной местью за это выстраданное годами знание. Я не хотел. Я умудрился выбросить Кси из сердцехранилища, но в голове теперь поселился сам коммандер. Он должен был знать. Или нет? Способно ли моё новое признание что-то изменить в расстановке сил? — Не будем. И если есть новая возможность, я не собираюсь ее упускать. — Какая? — Та, что ты прочел во мне. Но если я недостаточно хорош, чтобы насытить тебя в качестве раба, Ангел… — Я же говорил. Что тебя… — зрачки пугающе сузились, будто прокричав о родстве небожителя с адом. Привычная небесная синева потемнела до штормовой — ночной, бурлящей и пузырящейся, — запомнил, как никого другого.

* * *

По иронии судьбы, приключение с телефонным звонком полностью отвлекло всех нежелательно заинтересованных лиц от моих ночных похождений. После продолжительного и очень дурманящего поцелуя довольный Ангел укатил на работу, Ксавьер, обиженный, наверняка отрубил все средства связи с его логовом в серверной, а Демону я при любом раскладе был нужен меньше, чем трупу — ставки на конных скачках. Оставалось выловить где-то в доме Ману и постараться не давить с расспросами. После недолгих вычислений я решил, что кузен болтается на крыше, но обнаружил там только гитару. Ладно, не только — еще баночку с сильно пахнущим джемом. Рядом валялась такая же баночка, но пустая. Рассеянно попробовав джем на палец, я получил чем-то длинным, тяжелым и деревянным — очевидно, гитарным грифом — по спине и упал ничком. — Эй! — я обалдело перевернулся, чтобы взглянуть на противника. — Это моя вкусняшка! — возопил в ответ Ману, впрочем, перестав замахиваться на лежачего. — Бллин, Мэйв, это ты… Я уж думал, воришка в доме опять объявился. — «Опять»?! — Ну. Похититель сладкого, — пояснил малыш и переменился в лице. — Упс, ты же до сих пор не знаешь… — Это что? — я принюхался к баночке, делая вид, что о воришке мне ни капли не интересно. — Клубника. В здешних краях не водится. — Да вроде она везде водится, может, просто не выращивают? Своих эндемичных фруктов хватает, — я завинтил крышечку и отдал ему джем. — Спустимся в комнаты? — Извини, что стукнул, — Ману снова стал слегка розоватым и подал мне руку. Я поднялся с опаской, отряхиваясь. Спина побаливала, но хилым настолько, чтоб пожаловаться врачу, я себя не чувствовал. — Я нервным стал. И зависимым. Не слопаю втихаря плитку шоколада или банку такого джема — и уснуть не могу. — Но сейчас день. Тебе незачем спать. — Знаю. Я перестаю это контролировать. Ты поможешь мне? — Уже начал, — прикидывая возможности Хэлла, я не рассчитывал на осложнения, но мастер справится и с сахарной зависимостью. Он же мастер. У него нет выбора. Как выбора нет и у меня. — Инженер свяжется с нами по поводу твоей операции. — А если я уеду? — Не «если». У тебя вылет вечером. У нас времени осталось либо на мелкие детали, либо… — я очень хотел выведать что-нибудь о себе, но при виде его чистого детского отчаяния и гранит бы треснул. — Послушай, ничто не помешает тебе вернуться в Гонолулу тайно. У Хэлла полно секретных лабораторий и секретных сотрудников. Даже Демон ни о чем не пронюхает. Если все будут следовать золотому правилу — молчать. — А если лекарство от моего дряблого тела не найдется? Если его не существует? — Я точно уверен, что его не существует сейчас. Но оно появится. Мастер синтезирует для тебя что угодно, хоть эликсир бессмертия. Почему ты сомневаешься? Что тебя гложет? — Да всё то же самое. Что Юлиус никогда не войдет в дверь, из которой вышел. Не слушай. Я не планировал нытье, — Ману напрягся весь, нахмуренный. — Мне нужно тебе кое-что выложить, но я не знаю, с какого конца начать. Это не укладывается… даже в рамки жизни с демонами. Боюсь, ты решишь, что половину я нафантазировал, если не всё. — Давай я не буду выражать ни удивления, ни одобрения, ни скептицизма. И тебе будет на порядок легче справиться с деликатным грузом эмоций. Идет? — Деликатным? Я, на минуточку, решил, что крыша всё, фьють-фьють — и в океан отплыла, — он нахмурился сильнее прежнего. Сел на плетеный стул и отвернулся, рассматривая хозяйский розарий. Гитару пристроил рядом, боком и почти горизонтально. Я сел в другой плетеный стул и уговорил себя не перебивать зудящую тишину. Мое любопытство мячиком подскакивало в черепе. Мануэль наблюдал, как садовник ровняет кусты огромными ножницами. Солнце золотило кузену светлую взлохмаченную макушку, слепило бликами на стальных ножницах и терялось в фигуре садовника, в его грубом сером фартуке. Я потихоньку начал раскачиваться на стуле… но прекратил, едва голос полился с крыши вниз по террасам. — Помнишь, что я сказал в первоначальной версии? Послушай дополненную. Сначала немного повтора: сидел я у себя, пробовал новый медиатор. Очнулся от бренчания, когда руки почти отказали. Пошел в комнату Ди, зырил картинки в интернете. Было что-то вроде полуночи, когда ты пришел туда, разукрашенный. Я никогда тебя таким не видел: тщательно выкрашенное в белый лицо, зеленоватые всклокоченные волосы, черно-красные губы, нарисованные аж на щеки, густо и неряшливо размазанная вокруг глаз подводка. Ты казался одновременно и устрашающим клоуном, и серийным маньяком-убийцей, и каким-то грязным панком с улицы, решившим, что наступил Хэллоуин. Еще только подозревая подвох, я спросил, что это значит. Ты открыл рот, произнес первое слово… и я прирос к креслу Демона в ужасе. Одного тембра хватило понять, что передо мной стоял и кривлялся не ты. А кто?! И где был настоящий ты? Я готовился закричать, но что-то остановило. Я не подозревал, что преодолею шок так легко, но это правда оказалось легко. Я влез в роль обманутого и подыграл… ему. Но это не значит, что я прекратил ссаться от ужаса. Например, боялся обоссаться, когда твой двойник обнял меня. Он не казался крайне опасным, он был таковым. Безумие в скопированных у тебя голубых глазах было всамделишным. «Парню самое место в психушке, почему он в доме Асмодея, почему вольно расхаживает, почему напялил твою личину…» — всё это я лихорадочно орал про себя, пока послушно плелся с ним в твою комнату. А там нашелся ты. Пьяный, веселый, чем-то ужасно довольный. Двойник смачно приложился к твоему рту, потом заявил, что карнавал будет неполон без твоего демоничного образа. Уселся тебе на колени, достал громадный косметический набор, разложил на полкровати и принялся тебя штукатурить. Подмигивал мне в процессе, вставал, откупоривал многочисленные бутылки, разбросанные по комнате, пил сам, поил тебя, поил меня. Я отвлекся, как уже признавался в версии один, на ящик с твоими фотографиями и постепенно успокаивался. Ведь двойник всерьез не буянил, имущество не крал и не портил, ты был ему рад, хотя по большей части молчал и просто смеялся над его пошлыми шуточками. Макияж он накладывал быстро и, осмелюсь допустить, что профессионально, потом немного напудрил меня, а потом пришла толпа каких-то странных… людей. Или не людей. Не очень людей. Они были в половину обычного людского роста, одеты в зеленые платьица и трико и крохотные деревянные башмачки. Некоторые несли с собой разноцветные фонарики, похожие на те, которыми наряжают рождественские елки. Я без преувеличения решил, что в пойло подмешаны наркотики и гости мне мерещатся. Это не помешало мне с некоторыми из них потанцевать, точнее, попрыгать под громкую забойную дискотечную музыку, постепенно продвигаясь к выходу. За пределами гудящей, как улей, комнаты я отдышался от прыжков и неожиданно обнаружил тебя. Ты отдыхал, прислонившись к стене. В руке сжимал одну из тех мерцающих зеленых бутылок из коллекции твоего друга-двойника. Тогда и произошел второй правдивый эпизод, описанный мной ранее. С нашим истовым, обменивающим мысли поцелуем и… и когда ты отсосал мне. Мы вернулись в комнату часа в два ночи, там было тихо, маленькие феи и эльфы исчезли, твой двойник лежал на полу в груде бутылок, раскинув руки, голый по пояс. Мне показалось, что он спал, чему-то угрожающе улыбаясь во сне. Мы перескочили через него и устроились в постель, самим не мешало уже поспать. Я лег прямо в веер фотографий, ты аккуратно сложил их и убрал в ночной столик. Гладил мои плечи, шею, спину… Мне было так хорошо и уютно, я забыл о пижаме. Не помню, как уснул. Но знаю одно — до нашего пробуждения надпись на стене не появилась точно. — Ты запомнил всё детально? — Двойник был ростом выше тебя, дюйма на три. У зеленых трико края не были ничем прострочены, а к полированным башмачкам не приставала грязь и влага. На бутылках полностью отсутствовали этикетки, но в стекле прощупывались цифры, много цифр, возможно, длинные коды. Макияж сильно маскировал тебе брови, помада была такой стойкой, что я не съел с нее ни кусочка. А хриплым зазывным голосом двойника можно было свободно искушать и портить святош. И ты выпил меня дважды, прежде чем опустошил до конца. — Детально. — Мэйв, послушай, это была пьяная вакханалия. Самая настоящая, как в Древнем Риме. Пока ты в коме лежал, я школьную программу на дом взял. Недавно проходил античность, в музей ходил, фрески смотрел. И твой двойник был если не богом виноделия, то его жрецом. И мне непонятно… Зачем? Зачем он к тебе наведывался? Внес сумятицу… когда мы и так в воздухе подвисли. — Тебе непонятно это?! Меня куда больше интригует — кто. И если его зовут Дионис, то меня можешь величать Гаем Юлием и зарезать ножом. В спину. — Ну, не Дионис, конечно. Но кто-то, склонный к организации сумасшедших пиров во время чумы. Кому плевать на накопившиеся проблемы, он будет веселиться вопреки всему, на крови и костях. — Он хотел нас расслабить во что бы то ни стало. И ему удалось. Это ответ на твоё «зачем», самый вероятный вариант. — И? Думаешь, он вернется? — Ничего не думаю. Ты уедешь, он придет — и некому будет пересказать новый удавшийся дебош. Пусть лучше не возвращается. — «We want more». Он придет — если не совсем лишен честолюбия. Так что давай потратим оставшийся кусочек дня с толком и установим тебе в комнату камеру наблюдения.