17. Отчаяние
13 марта 2014 г., 13:25
POV Вест
Я пришла в себя на холодном земляном полу. Дышалось с трудом, кажется, кровь забила нос, а потом засохла. Чёрт! Я попыталась пошевелиться. И не заорала только по одной причине — горло нещадно драло, и вместо крика с губ сорвался лишь хрип. А может, это и есть чёртов ад, о котором так любят разглагольствовать все кому ни попадя? Судя по ощущениям, у меня вместо спины было сплошное месиво. Ну как же больно, чёрт возьми… Настолько больно не было, даже когда я, ещё учась ездить, навернулась с мотоцикла, содрав себе всё, что только было можно. Так вот… тогда было лучше. Определённо. Я лежала какое-то время, боясь пошевелиться. Ноги затекли, руки сводило. К тому же пол был холодным: зима всё-таки. Нет, наверное, я всё же жива. А если так, то нужно заставить себя встать. Я отчаянно оттягивала момент, когда пошевелю хоть чем-нибудь. Было страшновато шевелиться снова. Если не шевелиться, то терпеть можно. Прекрасно понимая, что лучше всё равно не станет, а пошевелиться рано или поздно всё равно придётся, я попробовала привстать. Зря… — Твою грёбаную бабушку! — выругалась я, падая обратно на землю. Спину словно пронзили тысячи горячих гвоздей. Скорее всего, кровь начала подсыхать и сейчас, с движением, корка начала трескаться. Кто-нибудь, грохните меня, чтоб я не мучилась… — Очнулась? — раздалось неожиданно откуда-то сзади. — Вставай! Ага, щаз! Я тебе не собачка — приказы исполнять. Мне и на земле неплохо. Нет, плохо, конечно, но если выбирать между холодным земляным полом и резкой болью… Я выбираю пол! — Нахрен иди, — прошипела я, пытаясь отдышаться и молясь, чтобы в горле перестали скрести когтями. Меня пнули в бок. Не сильно, но это тут же отдалось в спине, а вот там это уже было больно! Я зло зашипела, но с места не сдвинулась. Нахрен! — Встать, я сказал! — А я говорю: иди нахер! Видимо, я его здорово разозлила. Потому что на этот раз удар был явно сильнее… В разы. — Аааа! Мудак грёбаный! Свали отсюда нахуй! — заорала я. О, наконец-то, хоть голос вернулся. Да, я сильно ругаюсь, когда мне больно, страшно и когда я зла до чёртиков. А представьте, если сразу три этих эмоции объединить в одну? Долбанный коктейль Молотова! Ругаться я могу на трёх языках, поэтому моя матерная тирада продолжалась достаточно долго. Ну и потому, что я таки вставала. Зачем? Ну, если рассуждать здраво, то от стоящей меня куда больше пользы, чем от лежачей. Да и просто... очень хотелось дать сдачи. Ладно, тряпка, соберись, в конце-то концов! Ты же, дура, славилась своим упрямством. Вот и используй его хоть когда-нибудь. Ругать себя пришлось на протяжении всего подъёма. Ибо с каждой новой вспышкой боли хотелось обратно упасть, а лучше просто сдохнуть, но мне всё-таки удалось встать. Ноги держали с трудом, и до кучи мышцы отчаянно сопротивлялись усилиям, угрожая судорогой, но ещё держали. Правда, меня слегка пошатывало, но я, морщась от неприятных ощущений, выпрямилась. Тело, оно ко всему привыкает. Главное — самовнушение! Встав в более устойчивую позу, я расправила плечи. Орк был выше меня на голову точно, но уж очень сильно мне хотелось его стукнуть, я ещё раз повела плечами, а заодно и корпусом, пытаясь привыкнуть к боли, после чего дала орку с разворота в шею ребром ладони. Когда отчим, бывший военный, учил меня этому приёму, сказал, что если применить достаточное усилие, можно убить человека. Достаточного усилия мне не светило из-за боли в спине, но вот неприятно ему точно будет. Орк пошатнулся и втырился в меня удивлённым взглядом, тут же получая ладонью под нос. У меня начало сводить плечи. Это хреново! Я же сейчас даже бежать не смогу! Конечно, я не ошиблась, получила за свою самодеятельность по лицу. Кулаком. Со всей силы. Больно… Свалилась мешком на пол, спина тут же вспыхнула ещё больше, но холодный пол её так приятно охлаждал, что я решила не вставать. Орк пнул меня ещё раз в бок. Чёрт. Я взвыла. — Дура, — прошипел он мне в ответ, и, кажется, хотел ещё раз меня пнуть, но его остановил другой. — Оставь. — А потом заговорил на каком-то отвратительном наречии. Шипящем, свистящем и невероятно грубом. Если это их речь, то я тут и рядом не стояла со своими ругательствами. Они говорили около пяти минут, а потом оба ушли. А минут через пятнадцать ко мне бросили Эльга (в прямом смысле), он почти упал на меня, рассыпав какие-то баночки. Не поняла? Больше, правда, сюрпризов не было. Краем глаза я увидела, как мерзкая рука поставила у стены ведро с водой, и дверь захлопнулась, отрезая меня и Эльга от остального мира. — Сколько я провалялась тут? — тихо спросила я. Эльг покачал головой, разворачивая моё бренное тело и открывая себе доступ к спине. Цокнув языком, он порвал и без того на соплях держащуюся футболку. Я даже возмущаться не стала, спину-то обработать надо! Хоть на это у меня благоразумия хватило. А я ещё и на земле валялась… Вот подхватила бы какую-нибудь инфекцию… — Почти три дня. В деревне ужасно. Они заставляют нас работать на себя. Самых маленьких детей держат в одном помещении, используя как рычаг управления. Если кто-то провинился — его ребёнок страдает за него. — Эльг плакал, пытаясь прочистить мне спину. — Кто-то пострадал сильно? — Пока нет. Но, боюсь, без жертв не обойдётся, они говорят, что им становится скучно. — Хреново. И что будем делать? — задумчиво протянула я. — Ты предлагаешь сопротивляться? Как? Тебя вот уже потрепали! У тебя не спина, а сплошной кровоточащий кусок мяса. Ну… откровенно говоря, я сама виновата. Не знаю, что на меня нашло тогда, но сделанного не вернёшь, сейчас жалеть об этом было уже поздно. Чёрт! — Считай это местью, — после недолгого молчания ответила я. Я действительно не горела желанием спускать этим тварям то, что они делали. Как уже выяснилось, сопротивляться, хотя и не без вреда для здоровья, я могла. Для этого, правда, надо как следует разозлиться… или, на худой конец, испугаться, но это, похоже, не проблема. — Что здесь было написано? — неожиданно спросил сын лекаря. — Где? — Я даже не поняла, о чём он говорит. — Ну… у тебя буквы на спине, я таких не знаю. Вот тогда до меня дошло, что он о тату, которая тянулась вдоль моего позвоночника. Вообще-то, мало кто её видел целиком, походить в купальнике с ней я так и не успела, попав сюда. А потом закрутилось, вот я и успела о ней забыть. Судя по всему, больше никто в первозданном виде её не увидит. Хорошо хоть, звезда на запястье пока жива. — Сroire espérer aimer. Верить, надеяться, любить. — Девиз? — Наверное, можно сказать и так... Дальше Эльг работал молча, пытаясь растворить в воде кровавую корку на моей спине. Это было неприятно, потому что размягчённую болячку ещё и снять надо, чтобы промыть рану и так далее… А это фу, как мерзко, ещё и до кучи болезненно. Поэтому я шипела, скулила и ругалась. Но Эльг не обращал на меня никакого внимания, продолжая терзать спину без всякой жалости. Когда он закончил отдирать корку, настало время для всяких мазючек… Это я тоже ненавижу! — Жжётся! — зашипела я. — Ты не боишься быть избитой, но боишься какой-то там мази? Ты точно ненормальная! — Заткнись. Ох, мама, роди меня обратно. — Потерпи. Это необходимо. — Я буду терпеть, ругаясь. Не сбивай меня. Когда я ору, мне проще сосредоточиться! — Ненормальная. — Именно. Аааай. Чтоб его собака злая… Дальше шёл бесконечный монолог из всех непечатных выражений, которые я смогла вспомнить. Эльг молчал, больше не мешая мне выкидывать ненужные сейчас эмоции в пространство посредством криков и ругани. А я орала, да так, что у самой уши закладывало. А всё почему? Да потому что вечно я лезу куда не след… Мне кажется, или спина у меня меньше болела до того, как Эльг за неё взялся? — Всё, я закончил. Я попробую поговорить с Бэрдом, он в кузнице теперь. Они… бескомпромиссные. Твари. Я думаю, ты права, нужно найти способ противостоять им. Но для начала освободить детей. Сегодня постарайся не вставать больше, и так спина совсем плоха. — Жить будем — не помрём. Полезут — буду отбиваться. Страх по отношению к захватчикам хоть и не прошёл, но притупился. Для этого я слишком устала, и мне было слишком больно. В голове крутилась мысль, что ещё больнее они мне сделать просто не смогут. Хотелось или их всех переубивать, или самой застрелиться. Хотя, я предпочитала первое… Эльг ушёл, отдав мне свою рубашку. Моя футболка и до её полного растерзания только в топку годилась. А так, хоть прикрыться есть чем. Рубашка, конечно, велика мне размера на четыре, но хоть что-то. Уходя, он что-то втолковывал оркам, но они лишь ржали и пихали его в спину. Я сложила голову на руки. Мазюкалки, которыми Эльг меня добрый час выводил из себя, работали, и спина болела уже не так сильно. Теперь можно было думать. Итак, что мы имеем? Мы имеем ватагу орков, детей-заложников и нуляк вооружения. Скорее всего, орки уже перешуршили все дома. Интересно, догадались разобрать пол у меня под кроватью, или нет? Если нет, то главное — пробраться в дом, но для начала, хотя бы выползти отсюда. Мои размышления были прерваны звуком отпирающейся двери. Что, ещё бить пришли? Ага, уже некуда. У меня, по-моему, вообще живого места на теле нет. Вспомнив об этом, я сделала неожиданное открытие. Скула болела. Видать, удар был сильнее, чем мне показалось. Ну ладно, к болящим скулам я привыкла с детства. — Посидишь здесь, мелкий проказник! Будешь знать, как не слушаться! — раздалось из-за двери, и в мою импровизированную камеру влетел… Берен. После чего дверь захлопнулась. Потерев ушибленный копчик, мальчик несколько раз со злобой стукнул кулаком по двери. Я пошевелила плечами и, убедившись, что жить можно, сначала приподнялась, а потом села. Больно, но уже легче. — Полегче, малыш. Костяшки собьёшь. Берен обернулся, в глазах явно читался страх. Перепугали бедного ребёнка, конкретно так. А тут ещё голоса в тёмном подвале. Свеча-то от сквозняка давно потухла. — Вест? — тонким, испуганным и неуверенным голосом спросил Берен. — Ну, а кто ж ещё? Не привидение так точно! У привидений ничего не болит. И я тут же была заключена в крепкие объятия. Всё б было хорошо, если б не было так хреново… — Оуч… полегче, малой, больно же. — Ох. Прости, прости! — Берен отпустил меня. — Мы думали, что уже не увидим тебя. — Это почему? — Они отказывались говорить: где ты и что с тобой. — Ну я бы очень удивилась, если бы они сказали, что со мной всё хорошо. Я потрепала мальчика по голове. — Они думают, что я утащил кусок хлеба, совсем озверели. Даже не пытаются нормально кормить. Да уж, для взрослых, может, ещё и ничего, но для ребёнка это же ужас. Три дня не есть то, что хочется. Так, это уже ни в какие ворота. Но как понятно, сейчас, в своём состоянии, я ничего сделать не могла. Это угнетало. — Я на самом деле это сделал! Я знаю, как добыть хлеб! — шёпотом сообщил малец, чуть не подпрыгивая от возбуждения. А вот разговоры о хлебе он бы оставил. От этого резко захотелось есть… Я так понимаю, всё это время меня вряд ли кормили, раз уж я была без сознания. Но мальчик понял это раньше меня. Он достал откуда-то из-под рубахи кусок чёрствого хлеба и сунул мне в руку. Повертев его в руках, я откусила. Вот что такое настоящее счастье. Жратва! А вы всё: любовь, да любовь. — Не говорили, зачем им всё это? Странно, что нас только захватили, а не увели в плен или просто не убили, — задумчиво спросила я. — Они кого-то ждут. Я не знаю, не успел услышать, — с сожалением сказал Берен. — Ладно. Уже что-то. Ты молодец, малыш. Я так понимаю, вся мозговая деятельность деревни легла на твои плечи? Мальчик подумал и ответил: — Все боятся. Очень. Делают, что говорят. Только отец ещё как-то противится, но ты же знаешь, его спина совсем плоха. Он снова работает. Вот это фигово. Так они ему спину посадят в нуляк. Надо выбираться отсюда. Но как? Надо думать, серьёзно думать. Если нас ещё не убили, значит, есть выход. Главное, успеть раньше, чем придёт подкрепление! — Сколько орков в деревне? — Около трёх дюжин. Это не так уж и плохо. Но как поднять всю деревню? И самое важное: найти оружие? Вообще-то, я нихрена не стратег. А уж в войне — полный профан. Но смотреть, как эти твари делают, что хотят, мне противно, чисто по-человечески. Мне было обидно за малыша Берена, за какой-то там кусок хлеба, которого в деревне предостаточно, кинуть в подвал? Растерзать стариков просто за то, что они не могут работать? Даже животные более милосердны! Когда живёшь в деревне, даже если это всего полгода, волей-неволей узнаёшь всех. Их проблемы, их надежды, их мечты, их возможности, планы на будущее. Волей-неволей понимаешь их, привязываешься к ним. И волей-неволей… готов их защищать. Детей и взрослых, старых и молодых. Я знала, как Лилейла хотела выйти замуж, знала, как Эльг отчаянно влюблён в Настю. Знала, что Берен хотел стать героем, а Вольг мечтал пересечь Мглистые горы. И их мечты не могут не сбыться, они же такие искренние. Намного искреннее, чем мечты навязываемые в моём мире пропагандой кино и телевидения. Так хотелось, чтобы это всё сбылось, искренне. Ну а за что ещё сражаться, если не за это? А жизнь в рабстве этого не подарит. Какая же тогда это жизнь? Эти мысли не давали мне покоя. Я помотала головой, Берен рядом тяжело вздохнул. Подумав, я протянула ему половину хлеба, что он мне отдал. — На, подрастающий организм, тебе полезнее. — А тебе? — А я уже не расту. Разве, что вширь, но мне, с моим образом жизни, не грозит. Разве что, совсем на скелет похожа стану. — Зато сильный скелет. Я почесала нос. Дурацкая привычка! Сильный скелет — это, конечно, уписаться. — Да какая тут сила? Не смеши... Вот, даже встать нормально не могу. Потрепали меня знатно. — Ты даже не закричала! — Если бы ты знал, Берен, как хотела. Где здесь сила, если я даже закричать не смогла? Весь воздух как выбило. Я не держалась, малыш, у меня просто не получалось закричать. Сижу тут и размышляю, как выбраться, а смогу ли? Я уронила голову на руки. Спина заныла, но я решила проигнорировать это. Мне ещё долго так ходить, пока она не пройдёт. Мальчик положил руку мне на плечо, осторожно, боясь попасть на раны. — Ты сильная! Я верю. И отец верит. Он постоянно про тебя говорит, пока орки не слышат. Мы тебя даже искали. Берен говорил так искренне, он так верил в то, что говорил. Я удивлённо на него посмотрела, я же не герой, чтобы меня ждали, как всадника-освободителя. Да и бой у меня был только один, и тот не без последствий. Шрам на левой руке останется надолго. — Берен, я ведь и в бою-то всего один раз была. — Да. Но ты же справилась. А в деревне помимо тебя никто никогда не сражался, мы же мирное поселение. На нас и не нападали до этого момента. А после того как… — мальчик запнулся, глотая слезы, — после того, как тебя высекли, вся деревня готова за тебя горой идти. У тебя одной хватило сил сказать им слово поперёк. Берен плакал, уткнувшись носом мне в плечо. Поморщившись от боли в истерзанной спине, я обняла его, прижав покрепче. Милый маленький Берен, я так привязалась к нему за последние месяцы. Он был мне почти как младший брат, смешной и непоседливый. Я брала его с собой за яблоками, учила его тому, что знаю сама, смеялась над его похождениями, а теперь он плачет на моём плече, пока в любой момент могут забрать чью-то жизнь. Его, мою, Бэрда… И он ждал меня. Надеялся. Сейчас меня переполняло отчаяние. А если у меня не получится? Я не герой и не воин, я даже меч держать не умею. Как в меня могут верить другие, если я сама в себя не верю? Как я могу противостоять оркам, если не могу переступить через себя? Я могу справиться с одним. А с полусотней? Страшно! Но ещё страшнее потерять кого-нибудь. По моим щекам полилось что-то мокрое. С удивлением, я поняла, что это слёзы. Но слёзы чего? Страха? Боли? Отчаяния? Что же мне делать? Берен перестал плакать, но мы так и остались сидеть обнявшись. Я, скрестив ноги, и в моих объятиях маленький мальчик, который верил в меня больше, чем я сама. И я не имела права предать эту веру.
