3
24 сентября 2022 г., 00:08
Невесть каким образом в РОВД прознали, что Игорь теперь числится в рядах холостяков. Он ни с кем не делился, тем более таким эффектным расставанием, увенчавшим любовный треугольник. Да и Аверин, до отъезда в Санкт-Петербург регулярно заходивший в отделение для отметки, вряд ли кому-то растрезвонил, пусть и был знаком с несколькими полицейскими помимо Журавлева.
Все объяснялось проще, сообразил следователь. У него поменялось выражение лица с жизнерадостного на унылое, и уклоняться от внеплановых дежурств он перестал. Коллеги все угадали, не зря же они занимаются своей профессией.
Как раз одна из ее представительниц будто караулила майора в вестибюле. Хотя почему будто? Секунду назад женщина в форме с майорскими погонами любовалась собой в зеркале, а увидев в его отражении Журавлева, мигом развернулась и заулыбалась.
Игорь округлил глаза и вместо комплимента невежливо попятился на шаг. Антонина Николаевна Марчук, прежде собиравшая волосы исключительно в пучок, сделала прическу. И если большинство женщин распущенные и завитые волосы украшали, то Дочь Брежнева (кстати, брови у Антонины Николаевны были нарисованы толще, чем всегда) с волнистыми черными прядями походила на горгону Медузу. Журавлев чуть не зажмурился, как Персей, а вместо щита сгодилась бы папка для документов. Жаль, она не зеркальная.
– Здравствуйте, Игорь Евгеньевич! – пропела Марчук, эдак кокетливо поводя плечом, отчего волосы зашевелились змеями.
– Здравствуйте, – ответил следователь, все-таки пойдя навстречу, ибо «Медуза» стояла на пути к лестнице.
– А как вы думаете насчет?..
Мучительно сочинять, что он думает по поводу недоговоренного вопроса, Журавлеву не пришлось. К сотрудникам подошел майор Корж, сам того не подозревая, спасший Игоря от преображенной не в лучшую сторону Марчук.
– Антонина Николаевна, – вкрадчиво обратился Корж, – скажите, как продвигается расследование по выяснению обстоятельств гибели автоугонщика?
– Э-э… – стушевалась майор. – Двигается, оно… Да…
– А вот сделайте так, чтобы оно поинтенсивнее задвигалось в сторону завершения.
– Есть! – «змеи» взметнулись, и Марчук стремительно унеслась. Наверно, с большим нежеланием и таким же негодованием, оттого, что Корж испортил ей охоту.
– В прокуратуре все нормально прошло? – спросил Корж Игоря.
– Да, с бумагами никаких проблем, Вячеслав Иванович.
– Отлично. Держись, – не в тему со вздохом добавил начальник.
Намечавшиеся атаки Антонины Николаевны были видны невооруженным глазом, и, похоже, Корж спас Журавлева целенаправленно.
***
За выданную заемщице отсрочку платежа Макса отругали, причем нецензурно, прилюдно. Он, как оплеванный, стоял посреди офиса, коллеги таращились на провинившегося, опустившего голову, а начальник матерился, почти не стесняясь выражений. – Ты что, как тряпка, себя повел?! Ты где работаешь, забыл? Мы тут не служба социальной помощи, а коллекторская компания! Повтори, кто мы, Ганецкий! – Коллекторская компания… – Вот! Помнишь! А чего тогда не выполняешь свои обязанности? – Извините, – промямлил Максим, внутри чувствуя нарастающую злость. Не на начальника, на себя. Он прав. Ну зачем Макс пожалел ту бабу? Себе сделал только хуже. Одни неприятности от сострадания – неужели это он не уяснил с детства, когда заступался за слабых мальчишек и девчонок? А те вместо дружбы или молчания клеветали на него: мол, он спрятал мел, разбил цветочный горшок или выкинул в окно учебник одноклассника. Как бы Макс ни пытался завести приятелей, а потом, наоборот, по возможности ни с кем не общаться, его все равно подставляли, делая козлом отпущения их класса. Все изменилось, когда родители Максима переехали в другую квартиру далеко от старой, и он стал ходить в новую школу. В тринадцать лет Макс уже был гораздо умнее: не лез с предложением дружить и, чтобы его не сдавали учителям как зачинщика чего-либо, действовал на опережение – подставлял сам. А потом перестал, потому что… – Уф, блин… – выдохнул уставший орать начальник. – Вот что. Делай, что угодно, но Верникова обязана через два дня вернуть долг. Иначе сто тыщ сдеру с тебя. А потом и с нее. Работай, придурок. Шевели своими тупыми мозгами, если сумеешь. Начальник наконец-то убрался к себе, а Максим поплелся к своему месту – столу, который, как и остальные четыре, одной из длинных сторон примыкал к стене, куда были вынуждены смотреть сотрудники. Они смотрели, лишний раз сверяясь с памятками на пришпиленных бумажках и приклеенных ярких стикерах, звонили должникам, обсуждали другие рабочие вопросы. И никто – никто! – не сказал Максу ни слова. Любого. На сочувствие он и не надеялся, а грязи на него вылили предостаточно, чтобы переживать из-за очередной порции порицания. Ну вовлекли бы его хоть в разговор по делу, будто ничего и не случилось. Да, на Максима громко и долго орали из-за промашки, и быстрее бы о ней забыть за текущими обязанностями. Но нет. Каждый чем-то занимался, и несчастный Ганецкий, закусивший нижнюю губу, чтобы не разрыдаться, никому не был нужен. А он, кстати, надеялся, что кто-нибудь за него заступится. Какой идиот, боже… Кому сдался тот, кто сам не жаждет общения? Кто больше слушает, чем болтает. Точнее, практически весь день сидит молча, если не звонит заемщикам. «Я работаю здесь ради денег, не ради того, чтобы завести знакомых», – твердил про себя Максим. Ну почему его дурацкая натура все равно просит дружбы? Словно забывает, как он противен обществу по непонятной причине. Но есть тот человек, который его понимает. Это благодаря ему Макс еще держится на плаву, как лягушка в кувшине с молоком из притчи. Только он далеко… Письма, конечно, греют душу, иначе Макс давно бы перестал трепыхаться на манер одной из земноводных. Ганецкий резко встал и поспешил в туалет. Слезы полились, едва он заскочил в кабинку.***
Бывает так, что в какой-то период не хватает свободного времени, а когда оно появляется, то не знаешь, куда его потратить. У Аверина еще длился отпуск, взятый специально, чтобы пожить в Петербурге (можно было бы и там поработать: удаленка – штука удобная. Однако тогда в полной мере Вадим не проникся бы возобновлением общения с отцом и Алиной), до семи вечера оставалось четыре с половиной часа. И он маялся от альтернатив, куда податься. Ехать домой, а потом опять через «Пролетарскую» катить в центр, ибо Игорь пригласил Аверина к себе, в район Шаболовки, как-то суетно. Гулять в одиночку скучно. Посетить какой-нибудь музей, кинотеатр и иже с ними, в принципе, можно. Только опять же Вадим без спутника или спутницы. В Питере он редко когда был наедине с собой: жил со второй семьей отца, потом, проехав совсем недолго в метро или чуть подольше на автобусе, встречался с Алинычем. А в Москве, что называется, на родине, почему-то особенно остро ощутил одиночество в отличие от «чужбины». «Быстро привык к семье, – подытожил Аверин, пешим порядком двигаясь от «Вареничной» в произвольном направлении. – Наверно, пора завести свою». И она, кстати, наклевывалась. Только Вадим все испортил. Вернее, последовал не логике, его верной напарнице, а сердцу. Оно сказало: «Нет», а Аверин повторил. В результате он в Москве – Алина, сделавшая вид, что не обиделась из-за отказа, в Питере. Да и что, спрашивается, ответить закадычной университетской подруге, которая предложила подкрепить дружбу отношениями? «Как у взрослых», – хихикнула Алина. Вадиму было не смешно, а странно. Тайной влюбленности от Алиныча он не замечал, хотя это вполне могло быть – подруга тщательно шифровалась. Но и сейчас она не подкрепила свое предложение страстным взглядом или признанием в любви. Ждала его от Аверина? Ну пусть так. При всем этом вид у Алины был не влюбленный, деловитый даже. В общем, Вадим чувствовал себя нехорошим человеком. И одновременно поступившим правильно. У него нет чувств к подруге, кроме дружеских. А у нее, выходит, есть. И обижать ее не хочется, и себя заставлять завязывать отношения с нелюбимой девушкой тоже. Требовался совет, и на примете был только Журавлев, у которого самого в личной жизни царила разруха. А вдруг так случится, что он поможет Аверину с щекотливой ситуацией? При таком раскладе Вадим тоже что-нибудь придумает, чтобы у майора в душе засветило солнышко женского пола.
