Жизнь и законы

      Встреча с Авериным испарилась у переводчицы из головы, когда она вернулась в квартиру Журавлева с долгожданными лекарствами.       Оставив уставшую Люду ужинать на кухне, Серафима Витальевна пошла в спальню, где без лишней суеты, с присущей ей сноровкой и ловкостью распечатала упаковку, вынула ампулу, а затем заполнила шприц «Реланиумом».       – Игорь? – позвала Журавлева лежавшего сына, который вел себя безучастно ко всему происходившему вокруг него: не замечал двух женщин, которые сменяли друг у друга у кровати, переживая за него.       Капитан все-таки отреагировал, равнодушно посмотрев на мать.       – Сейчас я сделаю тебе укол.       – Не надо…       – Надо, – твердо произнесла Серафима Витальевна.       – Он не уходит… Я не могу с ним справиться… – сказал Игорь, и мать еле слышно вздохнула. Подобные жалобы звучали все чаще и чаще, что не могло не волновать. Люде Журавлева лгала, что при ней полицейский не говорит этих слов, иначе переводчица тоже впадет в депрессию – и так смотреть на девушку больно: осунувшаяся, бледная, загнанная заботами и беготней по аптекам…       – У тебя все получится. Мы в тебя верим, – произнесла Серафима Витальевна почти суровым и безапелляционным тоном. Сюсюканья при общении с сыном, даже когда тот был маленьким, она не допускала. Считала это проявлением детсткости в первую очередь взрослого человека. Слащавое отношение сделает из ребенка нытика, постоянно ждущего слов «ути-пуси, мой хороший, не плачь. Купим тебе все, что пожелаешь». При этом утешение как таковое Журавлева не отметала, но без фанатизма – спокойное и четкое.

***

      Слово «верим» до отвращения походило на фамилию Вадима. А от упоминания психа у Игоря все внутри выворачивалось наизнанку: хотелось вскочить, разыскать Аверина и высказать ему насчет его неадекватности. И лучше, чтобы при этой неприятной беседе Вадим был скован смирительной рубашкой и находился в дурке.       Сейчас бы подняться, хотя сил осталось на минимальной отметке, и…       Мать, невзирая на протест Журавлева, все-таки сделала укол. Около минуты родительница не уходила: стояла рядом с кроватью, внимательно следя за Игорем. Бывшую разведчицу и ее прошлую деятельность выдавала настороженность и ожидание итога, как при работе в КГБ.       Капитан от вида непреклонной на уговоры матери задумался: профессия наложила на нее отпечаток до полного внедрения в сущность. И такой она, скорее всего, останется навсегда – вечная служительница госбезопасности и своих родственников. Кажется, мать слегка приподняла уголки губ, что означало скупую, но довольную улыбку. И Игорь понял, почему: у него закрылись глаза, и он погрузился в обволакивающую паутину сна.       …Он находится в комнате, стены которой состоят сплошь из зеркал. Не кривых, как в детском аттракционе, а обычных. В каждом отражающем полотне Игорь видит себя. Зачем он здесь? По своему желанию или это игра воображения? Или скоро в комнате появится кто-то еще?       Так и случилось. Теперь из зеркал на Журавлева смотрит Вадим. Игорь резко оборачивается: сзади никого, по бокам – тоже. Где же прячется псих? Может, стоит по ту сторону? Аверину по закону жанра психологического триллера, который напоминает эта ситуация, полагается ухмыляться, говорить какую-нибудь чушь, грозя убить оставшихся депутатов, чтобы окончательно свести полицейского с ума. Хотя Журавлев уже стоит на шаткой и узкой грани нормальности и безумия. Достаточно одного слова, сказанного Вадимом, и всё. Конец Игорю как личности. Вместо него останется будущий пациент дурки.       Журавлев решает покончить с молчавшим Авериным простым способом – разбить все зеркала. Но капитан не размахивается, чтобы с силой треснуть по отражениям, а медленно протягивает трясущуюся руку ближе к Вадиму или его картинке. Но она двигается – Аверин моргает, значит, все-таки псих реален. Приказав себе не нервничать (сразу же дрожь руки прекращается), Игорь касается кончиками пальцев зеркала. И отражение расходится кругами, будто капитан дотронулся до водной глади. То же происходит с остальными зеркалами. Вадим исчезает.       Получается, в комнате Журавлев был один с самого начала? И в данный момент он без приложения физических усилий избавился от неосязаемого человека. А что нельзя потрогать, но можно увидеть? Воображение, причем порожденное нездоровым сознанием… В его сети попадают, сопротивляются, обмякают, подчиняясь… Или же отбрасывают.       На капитана навалился обычный, крепкий сон – без психов и зеркал. Только темнота.

***

      – Как он? – этот вопрос Люда задавала на автомате, когда в кухню заходила Серафима Витальевна, возвращаясь из спальни сына.       – Заснул, – кратко ответила Журавлева, выбрасывая шприц, пустую ампулу, ее отпиленный кончик и кусочек ваты в помойное ведро.       – А ну-ка встань, – скомандовала Серафима Витальевна девушке, оцепеневшей от собственных депрессивных дум. – Ты в кого превращаешься? В человека, из которого вынули хребет? Сейчас упадешь без опоры и умрешь? – Журавлева неотрывно смотрела Люде в глаза, отчего переводчица, вялая и неэмоциональная, чуточку встрепенулась.       – Нет…       – Вот именно. Без стержня – материального или морального – мы никто. Жалкая груда мяса. Нет стимула, нет и жизни.       – Я поняла… – произнесла Люда, потупившись.       – Тогда не делай так, чтобы я ухаживала еще за одним больным, – Серафима Витальевна убрала часть суровости из голоса и усадила переводчицу обратно на кухонный стул. Впрочем, девушка уже осознала, что позволила себе не слабину, не рыдания, а покорность накатившему унынию. Придется бороться не только с недугом Игоря, а еще и со своим.

***

      Первое, что почувствовал Журавлев, проснувшись, это затекшую правую руку – неловко положил, и теперь она будто загипсованная: вроде двигается, но ограниченно и неохотно. Вдобавок заныл бок от долгого лежания.       – Сколько же я проспал?.. – Игорь повернулся на спину и помассировал руку. Та отозвалась покалыванием тысячи тонких иголочек.       – Четырнадцать часов, – сообщила мать, присевшая на кровать. – Хочешь узнать с точностью до минут-секунд?       – Наверно, сейчас мне эти сведения ни к чему.       – Согласна.       Полицейский повернул голову, услышав шаги. Люда дальше порога спальни не пошла: вцепилась мертвой хваткой в дверную створку, словно потеряла ориентацию в пространстве.       – Вы обе смотрите на меня, как на разморозившегося человека, найденного во льдах спустя лет семьдесят, – заметил Журавлев.       – Что?.. – пролепетала переводчица и еще крепче сжала пальцы, не понимая, реальность это или очередной бред.       – Он шутит, а значит, все в порядке, – пояснила Серафим Витальевна и усмехнулась: – Тоже мне, Капитан Америка.       – Я из России, – иронично ответил Игорь и замолчал от усталости: несколько фраз отняли слишком много усилий у ослабленного организма. А вот мысли были на удивление ясные, как умытое дождем летнее небо.