Жизнь и законы

      По-петербургски промозглая погода совершенно не оправдывала теплый и сухой сентябрь, обещанный гидрометцентром в конце лета. Хотя осень только началась: кто знает, во что выльется вторая декада месяца?       А пока лило с потолка, дождевые капли дробно ударялись о дно металлической старой кастрюли. До сегодняшнего дня крыша двухэтажного особняка, построенного задолго до Великой Октябрьской революции и некогда принадлежавшего купцу Акимушкину, с честью выполняла свою функцию. Теперь же ясно, что кровля обветшала окончательно, и скоро на полу появятся лужи.       Именно по причине дряхления здание, некогда украшавшее старую Москву зеленым фасадом с белой лепниной, не ремонтировали. Власти никак не могли решить вопрос включения особняка в перечень объектов культурного наследия столицы. Ибо на это требовалась гора документов, которые собрать так же непросто, как рассыпанный в густой траве бисер.       В данный момент дом числился муниципальной собственностью, и в нем проживало аж два человека. Для них были предоставлены поистине купеческие «апартаменты»: пара этажей, заброшенный и покосившийся флигель, захламленный чердак и сырой подвал, выкопанный на четыре метра вглубь. Остальные жильцы полгода назад перебрались в новостройки по программе расселения из аварийного жилого фонда. «Наследникам» купца Акимушкина на тот момент не хватило квартир, и префект района свято заверял, что через месяц-другой особняк полностью будет освобожден от людей. Когда прошел срок вдвое больше упомянутого, ордеры на новое жилье наконец-то выдали. Пожилая обитательница купцова дома – старушка-блокадница Евгения Федоровна Шевчукова – наотрез отказалась покидать родные, хоть и ветхие стены. Тем не менее выхватила из рук префекта все необходимые бумаги и удалилась к себе на первый этаж, скрипя расшатанными досками пола. «Хозяин» второго этажа, тридцатипятилетний врач-психолог Кирилл Леонидович Соллер, тоже привык к зданию, сильно продуваемому в период ветров; к комнате с печью, где ночами задорно стрекотали сверчки, с высокими потолками и неистребимым духом истории. Правда, чаще пахло гнилью из подвала и гарью от засорившегося дымохода. Подобные мелочи не смущали бы и дальше, если бы не ныне протекающая крыша.       Однокомнатную квартиру совсем рядом со станцией метро «Маяковская» психолог все-таки получил, но сдавал ее актрисе, служившей в театре имени Моссовета. Из-за ухудшившихся жилищных условий как-то неудобно было выгонять девушку, исправно платившую квартплату, которую зарабатывала нелегким трудом – роли второго и третьего планов много доходов не приносили. На взгляд Кирилла, не единожды посещавшего спектакли с участием Дарьи Запольской, пока еще не прославленной, но подающей большие надежды, девушка обладала талантом. И сыграла бы Ларису Огудалову или Ирину из «Трех сестер» гораздо лучше чопорных теток, заслуженных прим театра, по которым плакала пенсия уже лет пять. Даша не раз спрашивала, не пора ли ей паковать чемоданы – она знала, где и как жил Соллер. Однако тот убеждал, что в особняке его все устраивает, а актрисе удобно до работы добираться пешком, да и сложно найти в Москве съемную квартиру за приемлемую плату. Повышать цену психолог не хотел по двум причинам. Во-первых, Даша изредка приносила контрамарку на спектакль (корыстны вы, Кирилл Леонидович, хоть и ради искусства!). Во-вторых, учитывая первую причину, Соллер искренне любовался из зрительного зала стройной девушкой с прической и в наряде прошлых столетий. И еще Даша трогательно краснела, принимая цветы после спектакля…       С единственной соседкой психолог практически не контактировал: «Доброе утро (день, вечер)» при пересечении на первом этаже – вот и все общение. Испытавшая ужасы войны старушка не желала разговаривать с носителем видоизмененной немецкой фамилии, оттого и отнюдь не добрососедские отношения. На этом неприятие заканчивалось: Евгения Федоровна не пакостила, как некоторые свихнувшиеся бабки, за что Кирилл был ей очень благодарен и на задушевных беседах не настаивал.       Наконец дождь прекратился, и капли с пожелтевшей побелки стучали реже и реже. Перед ежевечерней прогулкой психолог на всякий случай вылил из кастрюли набранную воду и поставил посуду обратно на пол. Хорошо, что в особняке присутствовала канализация и водопровод, иначе Соллер точно бы перебрался в квартиру. Ах нет… Там же Даша. Ну что-нибудь бы придумал.       Стоит заметить, Кирилл Леонидович выглядел совсем не по-врачебному, хотя доктора бывают разные. По крайней мере, клиенты, страдающие от моральных трудностей, впервые увидев Соллера, удивлялись. Но благоразумно переключались на лечение, а не на лицезрение. Психолог носил одежду разного стиля: от камуфляжных штанов и куртки с армейскими берцами (в память о военной службе в Казахстане) до вещей, присущих ныне модному течению хипстеров – джинсы, рубашки в клетку и шарфы в комплекте с кедами. Ко всей этой эклектике изумительно подходили льняного цвета волосы до плеч и круглые очки, как у Джона Леннона, придававшие Кириллу сходство с хиппи. Возможно, оригинальный образ тоже не внушал Евгении Федоровне доверия к Соллеру.       Проходя по прихожей (соседка звала ее парадной) мимо двери старушки, психолог услышал приглушенные голоса, но приникать ухом к замочной скважине не стал. Воспитание не позволяет, да и особого интереса к гостям Шевчуковой нет. Кирилл знал, что у нее есть родственники, к которым Евгений Федоровна не захотела перебраться. А возможно, пришел доктор – блокадница преклонного возраста, здоровье хрупкое.

***

      Традиционный маршрут вечерней прогулки Соллера пролегал по Большому Москворецкому мосту. Однажды Кирилл на этом месте стащил с перил самоубийцу, готового отправиться на тот свет путем утопления. «Прыгуна» без страховки пришлось отвести в купеческий дом, отпоить пустырником и усердно отвлекать от жутких планов. По итогам двадцати сеансов психологической помощи борьба с депрессией завершилась полной победой – совладелец сети супермаркетов «Рог изобилия» вновь полюбил жизнь. Помимо оплаты мужчина, не принимая отказов, одарил Соллера скидочной продуктовой картой и тяжеленной продовольственной корзиной в виде плетеного рога, а также обещал советовать такого прекрасного психолога своим знакомым. И вот уже парочка новых клиентов посещала старинный особняк.       Сегодняшним вечером, облекавшимся в темный предночной холод, ничего криминально-психического не произошло, и вояж Кирилла завершился благополучно. Под фонарями яркими пятачками поблескивали лужицы, гудение машин не раздражало. Вообще Соллер любил суетной и громкий центр столицы, не мечтая о тихих спальных районах. К имевшемуся позитиву добавился звонок от Даши – она пригласила в театр на следующий день.       Улыбаясь, психолог толкнул разбухшую от влаги дверь дома и нашарил выключатель. После сумерек Евгения Федоровна не покидала квартиру, следовательно, не заботилась, как в темноте по крутой лестнице ее сосед будет подниматься на второй этаж.       Представшая глазам картина заставила на миг остолбенеть. Дольше стоять столбом не позволяла профессия, и Соллер бросился к старушке, лежавшей на боку у подножья лестницы. Присев на корточки, Кирилл дотронулся до пульса на шее, вздохнул и полез в карман за телефоном. Помимо врачей нужно еще вызвать и полицию.

***

      «Скорая помощь» приехала первой и, что удивительно, быстро – со звонка не прошло и пяти минут. Ожидая врачей, Кирилл находился в прихожей, рядом с умершей Евгенией Федоровной. Прислонившись к стене, психолог сочувственно смотрел на соседку. Конечно, она ничего не ощущает, но это будет по-человечески неравнодушно – не оставлять старушку одну. Сначала у Соллера теплилась надежда, что врачи сумеют реанимировать Шевчукову, однако ее неестественно изогнутая шея говорила о том, что сломаны позвонки. Получается, старушка зачем-то поднималась на второй этаж и упала, соскользнув с верхней ступеньки? Хотя Кирилл был уверен: соседка бдительно следит за его перемещениями, только виду не подает. Ибо каждой женщине присуще любопытство.       Скрежетнула входная дверь, прочертив низом по полу, и в дом вошел лысоватый мужчина средних лет в белом мятом халате и с чемоданчиком. На чистоплотного служителя клятвы Гиппократа неопрятный и небритый, с одутловатым, как после пьянки лицом, мужик мало походил.       – Че тут? – без приветствия спросил врач.       – Здравствуйте. Я вернулся домой и нашел соседку без дыхания, – растолковал Соллер.       – А как узнали-то, что не дышит? Мож, обморок, – мужик, склонив голову набок, разглядывал старушку, но шагов к ней не делал.       – Пульс пощупал. Я ваш коллега.       – Чего? – врач тщетно искал сходство между собой, пусть потрепанным, зато с докторскими атрибутами, и хипповатым типом в камуфляжной куртке.       С присущим психологу стальным терпением Кирилл доходчиво объяснил, что по профессии он терапевт и «мозгоправ».       – Откинулась, – цинично произнес врач со «скорой», все-таки проверив отсутствие жизнедеятельности у Евгении Федоровны. – Родичи у нее есть? Позвонить бы им надо.       – Знаю, что есть. Но к сожалению, больше ничего о них.       Дверь снова издала мерзкий скрип, и наконец-то в купеческий особняк явились два представителя закона. Молодой тощий парень, пугливо посмотревший на труп, будто тот поднял руки и завыл дурным голосом, и коренастый мужчина с подкрученными вверх гусарскими усами и такой же бравой осанкой.       – Капитан Порфирьев, – представился «гусар», затем кивнул на робкого напарника: – Лейтенант Дерябин. Что случилось?       Полицейским о произошедшей трагедии Кирилл рассказал с подробностями (малейшими фактами нельзя пренебрегать) – во сколько примерно психолог ушел гулять, во сколько вернулся…       – На фиг ты ее трогал? – с укоризной спросил Порфирьев. – Теперь остались отпечатки пальцев. Прям тащи тебя в кутузку без разбирательств. Гы-гы! Да шучу я.       Чуть зародившееся у Соллера уважение к «гусару» пропало, и возникла неприязнь, как к врачу из «скорой». Он вместе с шофером не особо аккуратно грузил труп на носилки и болтал о маячившем конце смены, о предстоящем походе в бар... Наплевательское отношение коробило, хотя мертвой старушке все равно: бережно ее положили или кинули абы как. Для сотрудников «скорой» это будничная работа, на всех пациентов сострадания не наберешься, тем более, когда устал после суточного дежурства или разъездов по городу. Именно поэтому Кирилл не работал в больнице – при рутине и в компании подобных граждан жалость притупляется.       – С бабкиными родственниками мы разберемся, саму старуху в морг, – распорядился Порфирьев, не обнаружив следов насильственной смерти, и подмигнул Соллеру: – Поехали, Раскольников, в отделение, побеседуем. Заодно постараемся узнать: несчастный случай это или спланированное преступление.       Начитанный капитан ухмыльнулся, довольный собственным приколом, граничившим с явным намеком на главного подозреваемого. Сравнение со студентом-убийцей Кириллу абсолютно не польстило, даже если Порфирьев шутил беззлобно.       Оставшийся без жильцов старинный дом, где теперь не светилось ни единого огонька в окнах, осиротел, внешне стал неуютным, брошенным. Словно вот-вот рассыплется в прах, погребя под собой последние крохи жизни.