Самые сильные

- Пришла пора признать, и я понимаю, что лето кончилось… - фыркаю я и выкидываю пепел в окно. Сентябрь дождливым вышел, а я даже и не заметил, как с середины июня мы перескочили на осень. Но я в полном здравии, да, потому могу поклясться, что помню все два с половиной месяца. Даже три, если учесть, что сейчас конец сентября. Это лето пролетело так незаметно, как будто бы… как будто… Я не знаю даже, с чем сравнить, а обычно у меня столько аллегорий. Это были такие три месяца, в которые ничего не происходило. Абсолютно ничего. Не было разговоров более, чем на пять минут, не было больших событий, о которых можно было бы рассказать, ничего не было. Совсем ничего. Абсолютно ничего. Поел, поспал и все. Они пролетели слишком быстро, чтобы это признавать, но тем не менее… Лилит часто уходила по вечерам, то на свидание, то в магазин, то гулять, а я тух дома. Как тухнет молоко на солнце. То с утра на работу, перекусив на скорую руку пирожными или мороженым, то вовсе без завтрака, кушая в своем дурацком кафе. Я ей иногда приносил обед, когда она просила и даже когда не просила, когда ей вовсе было не до еды и не до собственного здоровья. В принципе, эта забота с моей стороны была чем-то, что я назвал бы своей обязанностью. Может быть, не общественным долгом, а моральным. Вошло в привычку. По выходным она опять же либо уходила куда-то на вечер, возвращаясь с утра довольная, как кошка после секса, либо сидела дома, маясь всем, чем только можно. Я уже и дни перестал считать, как осень началась. В календарь не заглядывал, даже не интересуясь, какой сегодня день недели. Что ж… Хотите знать о моих ощущениях, когда я впервые где-то к концу августа с утра спросил, где она была? Хотите знать мою реакцию на ее «Гуляла. На свидании была. А потом и на квартиру поехали»? Хотите? А вот я и вспоминать не хочу. Это что-то такое колюще-режущее, что-то на долю секунды даже раздражающее до боли в костях и сжатые кулаки, стиснутые зубы. Нет, это не из раздела «не одобряю шлюшество», это из раздела «хочу сломать всем на свете ребра». Больше после этого я ее ни о чем таком не спрашивал. Пусть шляется. Пусть. Пусть просто будет «пусть». Я отвлекся от мыслей и вернулся к плите, на которой уже вовсю исходил паром ужин. Солянка и мясная подливка – что может быть лучше, друзья? Я поставил на стол две тарелки, два молочных коктейля и глянул на часы. Без пяти семь. Сейчас придет. Спустя пять минут я услышал, как открывается входная дверь, что ведет в коридор, а потом уже и звяканье ключей, видимо, закрывающих ее. - Привет, - помахал я рукой, доедая свою порцию ужина. – Извини, тебя не дождался, жрать хотел. - Ничего, привет, - она зашла на кухню с двумя пакетами и поставила их на стол, начиная разгружать. – Жри, жри, я сама все сделаю. Кстати, можно я не буду ужинать? - Неаппетитно выглядит? - Выглядит аппетитно для человека, у которого есть аппетит, но не для меня. - Аппетит приходит во время еды, так что, - я отпил из стакана молочный коктейль и встал с табуретки, подходя к сумкам. – Вали жрать, сам разгружу. - Давай потом, а? - Никаких «потом». Сейчас не поешь, а ночью будешь куски таскать. Лилит, вздохнув, села и стала уплетать ужин. В чем-то я был прав, возможно, только вид у нее уж слишком усталый, слишком. Всего в последнее время так «слишком», и так не «мало». Как думаете, это хорошо, или у меня паранойя? - Все, спасибо, - буркнула она и унесла тарелку в раковину, попутно допивая коктейль. – Вкусно. Очень. - Я рад. А это что? – я вытащил бутылку вина из пакета, которая лежала на самом дне. - Это мне. Хочешь со мной выпить? Я сегодня дико устала… Да. Я проницательный, оказывается. Устала. Дико устала. С чего бы? - Пошли, - фыркнул я и взял штопор в одну руку, в другой неся бутылку, двинулся в гостиную, а она – следом. – Тут темно… - Сейчас… - Лилит достала из секретера три свечки, пока я наблюдал, как она их зажигала, она незаметно успела принести бокалы. Быстрая, однако. Или это я засмотрелся. – Хе-хе, даже романтично выглядит. Нихера это не романтично, дылда ты поролоновая.

***

Буквально минут через пятнадцать я был готов взять свои слова обратно. Мы, укутавши ноги в один теплый плед, сидели на диване и распивали вино, временами болтая о том о сем, пока на столе горели ароматические свечи. Да уж… может быть, это выглядело мило, а может, даже романтично. Я не знаю. Не романтик я, вот хоть убейте, не романтик и все. Я… Я. Я это я. И никто больше. А «я» не романтичный нисколько. Наверное, я не знаю. - Сегодня был особо трудный день? – спросил я, поедая плитку шоколада и запивая вином. - Да. Посетителей столько, что Китай со своей рождаемостью отдыхает. - В Китае разрешают иметь только одного ребенка, - усмехнулся я и снова отпил вина. - Ну все равно, - она тоже сделала глоток и съела виноградинку. Романтика, блять. Вы это называете романтикой? Хрень какая-то. - Ну ладно. Ладно. Ладно, блять. Как же меня бесит это «ладно», просто ниебическим образом бесит. - Ты куда? – спросил я, увидев, что она привстала. - Я курить хочу. - Да ладно тебе, - я встал с дивана и достал из секретера пепельницу. Подарочную, видимо, потому что знаю, что ее родители не курят. Подошел, снова накрыл ноги пледом и поставил пепельницу на стол, доставая из кармана пачку. – Кури здесь. Не бойся, я ругаться не буду. Даже компанию составлю. Я увидел на ее лице едва заметную улыбку. - Так лень вставать было, - она усмехнулась и прикурила. Вот тебе и перекур. Спустя пять минут по комнате уже чувствовался застоявшийся запах табака, так как окна были закрыты, а на улице лил сильный дождь. – Так-то лучше, - Лилит удобно расположилась и откинулась на спинку дивана, отпивая вино и прикрывая глаза. - Может быть, - я потушил о дно пепельницы окурок и тоже отхлебнул из своего бокала. В глазах слегка помутнело, и я понимаю, что вино было неслабое. - Сколько времени, Андрюш? - Кажись, часов одиннадцать. - У меня завтра опять работа. Эти разъяренные лица, на которые ни сил, ни еды, ни официантов не хватает… - Расслабься. - Да я и расслабляюсь… - фыркнула та и усмехнулась, прикрывая глаза. Она по-прежнему не отпускала полупустой бокал с вином, обхватив его тонкими пальчиками с накрашенными фиолетовыми ноготками. – Чего-то я уж слишком расслабилась… Завтра вставать в восемь, к девяти на работу. - Ты бы спать шла. - Может быть, - она приоткрыла глаза и, посмотрев на меня, усмехнулась, не размыкая губ. Улыбнулась. – Не хочу на работу. - Спать вали, - я приобнял ее за плечо и погладил по голове. Может, уснет, а там я ее до кровати донесу. И правда. Она уже опустила веки и вздохнула, устраиваясь головой на моем плече. Даже уносить ее расхотелось. Серьезно. И я вменяем. Я не пьян. Я-не-пьян! Это просто тупое тягучее чувство, не то от умиления, не то от выпитого… Нет, стоп, как от выпитого? Я же не пьян. Я в здравом уме. Я адекватен, как никогда. И мне горько осознавать даже, что я чувствую это нежелание расставаться с ней этим вечером именно в здравом уме. Я врать себе не хочу, что, мол, пьян. Я трезв, чтоб меня… Я убираю руку с ее волос и беру аккуратно за челюсть, заставляя поднять на меня голову или хотя бы просто посмотреть в глаза. Она смотрит. Затуманено, но смотрит. И даже вот ни толики удивления, вообще каких-то эмоций. Их заполоняет этот густой туман в зеленых глазах. Хотя в такой обстановке, когда свет от свечек уже становится расплывчатым и почти не светит, они мне кажутся карими. Я слегка наклоняюсь и прикасаюсь к ее губам, скорее присасываясь, как к леденцу, чтобы распробовать, чем целуя. Лилит тянет нижнюю губу к ямочке над подбородком и слегка целует ее, причмокнув. Кровь в жилах застывает и засыхает на долю секунды. Я не живой, я… я пять минут назад умер, но все еще способен двигаться. Скорее не инстинктивно и не для того, чтобы не портить обстановку, а от трезвого желания. Трезвого! Слышите? Я трезвый. И это, мать ее, даже не останавливает. Я придвигаюсь к ней ближе и обнимаю одной рукой за спину, второй попутно смахивая прядь с ее щеки и отправляя ее за ухо. Снова припадаю к ее губам, на этот раз уже нежнее и настойчивее. Скользя, стараясь поцеловать каждый их сантиметр, чтобы не осталось ничего, к чему бы мои губы не прикоснулись. Чувствую, как ее руки обнимают меня за шею, причем чем неуверенней, тем еще больше хочется целовать ее. Я понимаю, что если сейчас что-нибудь признаю или осознаю, буду корить себя за это, потому что… трезвый. Абсолютно. И совсем. Крепче кефира. Я осторожно прикасаюсь своим плечом к ее, на что она среагировала как не на случайное прикосновение, а как на призыв к действию, потому что стала медленно ложиться на диван. А я – за ней. Потому что даже трезвый я не всегда адекватный. Вот оно! Я нашел, в чем дело. Я нависаю сверху, слыша скрип дивана, затем чувствую, что что-то капает мне на воротник футболки сзади. - Лили, бокал… - говорю на одном дыхании и снова присасываюсь к ее губам, осторожно скользя. Она молча кивает и ставит его на пол, куда-то совсем уж далеко от нас. От дивана. От всего мира далеко. Очень. Мы сейчас что-то типа небольшого мира. Нашего мира. Хотя, разве было это чертово «мы» и «наше»? Она незаметно поправляет плед так, чтобы он уже не обхватывал ее и мои ноги, а накрывал только мои, вместе с торсом. Она не против. Она же точно не против? Лично я нет. Лично я – трезвый, просто под чем-то таким… что тянет. Тянет к ней. И эту тягу не остановить сейчас ничем, даже если начнется ураган. В комнате холодно. А мне жарко. Слишком. Или это я чувствую ее частое дыхание, согревающее меня. И стук сердца в ее груди, к которой я прикасаюсь своей. Я не знаю. Я не хочу знать. Дайте мне пистолет! Я медленно оставляю ее губы в покое, спускаясь к шее. Если и ее губы отдохнут, то мои явно слишком активны сейчас. Глаза даже не открываются – вот насколько я трезвый. Делаю все по инерции, наощупь, в темноте. Кромешной и настоящей. Только тусклый свет свечей сейчас нарушает ее. Или наоборот – дополняет. Хотя разве свет может дополнять темноту? Не знаю. Не хочу знать. На шее спустя незнамо сколько времени остается багровый засос. Ну и пусть. Пусть ходит с ним, хоть всегда. Чтобы он был прямо как татуировка – на всю жизнь. Раз - и на всю жизнь. А что, мне нравится. Это же так, черт побери, «романтично». Изодранная в клочья спина, аж кровоточащие раны на ней, засосы едва ли не синего цвета по всей шее, бешеный трах – вот что романтично. А это ваше – все херня. Нет, сейчас мне не надо воплощать своих собственных представлений о романтике, пусть будет так, как мы оба этого хотим. Чувствую, что мой торс обвивают ее ноги, пятки упираются в поясницу, причем нехило так, и от этого мгновенно становится холодно. Кровь по жилам течет холодная, леденящая, просто замораживающая любого, кто к ней прикоснется. Желание в разы увеличивается, потому мои руки потихоньку уже расстегивают ее рабочую блузку, пахнущую разным съестным из их кафешки. Вскоре она отлетает на пол, предоставляя моему взору – наконец-то открыл глаза! – красивый черный лифчик, закрывающий большую грудь. Мне всегда было интересно, кстати: она из всех девчонок всегда имела самую большую грудь. Это из-за… а она настоящая? В прошлый раз все было настолько быстро, что я ничего не помнил и не понял. Не разглядел. Не почувствовал. Зато сейчас я, на трезвую голову, смогу разглядеть все, что мне хочется. Я не успеваю даже прикоснуться к груди, как кровь в жилах вновь становится дико холодной. Это из-за ее пальцев. Это все из-за ее пальцев. Кто только просит?.. А, черт… Лилит прикасается к моей груди, залезая под футболку и тут же стягивая ее. Нет, все-таки это я тормознутый. Ну или она быстрая. Я до сих пор не понял. Я чувствую утопию. Ненавижу эту гребаную утопию. Но она приятна сейчас, вот такая, нынешняя, а не та, что была когда-то летом в ночных кошмарах. Ее руки бродят по моей спине, то поглаживая, то бегая пальчиками-паучками по ней, заставляя слегка простонать. А, и черт с ним, с этим лифчиком. Разве это так важно? Нет. Уже нет. Не буду делать того, что мне в данный момент не хочется или не нужно. Лили перемещается с моей спины к пояснице, а потом уже и к ягодицам, затем ловко перебираются к ремню на джинсах и вслепую расстегивают его. В животе тянет, в джинсах уже становится тесно. Она как будто спасительница, освобождает меня от них, чтобы я мог спокойно вздохнуть. У самой Лилит глаза закрыты, голова откинута на декоративную подушку. Лежит вся такая, в лифчике, вздыхая… подо мной… главное - она лежит ПОДО МНОЙ, а не под кем-либо еще. Я не помню, как оказался без нижней части одежды, не помню, как и ее оставил без колготок и мини-юбки.Эта гребаная мини-юбка ей так шла, все время шла, чтоб ее черти сожгли. Да, а я и не разглядел раньше, что у нее за формы. Прикоснулся к груди, целуя грудную клетку и ключицу, и понял, что грудь настоящая. Третий размер. Третий-гребаный-размер. У Лилит фигура «песочные часы»: бока чуть шире, чем ребра и плавно переходящие в бедра. Я провел ей руками вдоль от ключиц, по талии, до боков, дальше – к бедрам. Бока, оказывается… это даже не жир. Это такая кость, насколько я нащупал. Животик у нее чуть выпуклый, но совсем не толстый, нет. Бедра… чувственные, пропорциональные бедра, такие манящие, такие эротичные. Дальше я провел руками к икрам, и они наощупь казались гораздо меньше чуть полных бедер, они были стройные и даже спортивные. Наощупь, напоминаю, предположения всего лишь. Ничего больше. Только желание… Провел рукой ей по промежности, вводя два пальца и заглушая ее стон тут же своим поцелуем в губы. Вот если бы она застонала, я бы… бы… Как же меня бесит это «бы». Если бы не было этого мира… если бы не было этих «бы». Если бы не было всего этого, как думаете, я бы был жив? Она лишь вздыхает и ногами, которыми обхватила меня за торс, придвигает меня ближе к себе. Кровь в жилах замерзает окончательно, разве так может быть? Кровь не течет, но я еще жив. Я не могу умереть, я слишком живой сейчас. Слишком. Так, сука, слишком, что аж бесит. Подается бедрами вперед, навстречу пальцам, буквально сама насаживается как можно глубже. Тепло… Внутри нее такое чертово тепло, что котел в Аду просто отдыхает. Я готов вечно гореть, точнее тонуть в ней, как тонет камень в воде. Вытащив из нее пальцы, я наклоняюсь снова к ее шее и стараюсь оставить засос уже на другой стороне. Пусть у нее хоть вся шея в них будет, это даже лучше. Я не понимаю, я не помню себя, я ничего не помню. Абсолютно ничего. Даже сколько будет дважды два. Она выгибается и чуть постанывает, вытягивает шею, как бы давая мне больше пространства для «метки»-засоса. Хочу, чтобы этот был еще ярче предыдущего. А возможно ли это – молча чего-то хотеть в такие моменты? Не знаю, да и снова повторю - не хочу знать. Это же, блять, сейчас самый лучший момент за все три месяца «ничегонеделанья». Это было затишье перед бурей, если такой поворот событий можно назвать бурей. Да если бы я был готов… Глажу ее обеими руками по бедрам, пока она плавно двигается, потираясь промежностью о головку члена и постанывая что-то нечленораздельное. Что-то неземное. На другом языке. Мы как две разные планеты на одной орбите. Медленно приближающиеся друг к другу. Только эти планеты в разные стороны вертятся, как юла. Две юлы и в разные стороны. Две разные сущности. Разные, чем-то похожие, возможно, но разные. - Нет… - закусывает губу и жмурит закрытые глаза, тут же хватаясь рукой за край дивана и сжимая его. И это у нее такой голос? Офигеть. Она так жалобно это простонала, что мне даже захотелось ее прижать к себе и пожалеть, как маленького ребенка. Но проблема в том – черт, да и проблема ли это? – что она ни черта не ребенок. Я перестал ее дразнить и медленно подался вперед бедрами, заставляя ее выгнуться радугой. Наверное, даже железные лазейки так не загибают, даже гимнасты так не выгибаются, как она. Она бы своей спиной сейчас могла бы спокойно обвить гору сверху. Стук. Или даже резкий удар. Тишина, лишь движение бедер, а позже лихорадочные, ненормальные, нечеловеческие просто стоны. Ее метания по подушке, тихое и ровное дыхание, ее руки, то обнимающие мою шею, то притягивающие мое лицо к ее и целующие губы. Размеренные, спокойные и даже нежные движения, прикосновения, поглаживания… Все это вызывало у меня – наверное, даже у нее – бурю эмоций и ощущений. Или это один я так отзываюсь на каждое ее движение, на каждый вздох, на каждую секунду, что она рядом со мной, прижимается грудью, укрытой тканью лифчика, к моей. Ловлю каждый ее вздох, каждый стон, каждое движение. Она то дергается, метаясь по подушке, и бьется в судороге, завывая, то спокойно обнимает меня, поглаживая по спине, плечам и снова спине, покрывая поцелуями лицо и подбородок. Честно – не знаю, что мне нравилось больше. Может, ничего из, а может, даже больше, чем было. Как это – нравится что-то в человеке, даже то, чего в нем нет? Она опускает свои ноги, обнимающие мой торс, до бедер и обнимает их, а руками похотливо спускается к ягодицам, поглаживая. А, черт, это было почти прекрасно. Двигается в такт бедрами навстречу приятным ощущениям и пульсирующему члену, насаживаясь, насаживаясь насколько можно ближе, аж до самых яиц. Движения слегка учащаются, вбиваюсь в нее не столько быстро, сколько глубоко. На каждое мое глубокое движение внутри себя она отвечала коротким «ах!..» и поглаживанием моих ягодиц, либо же снова припадая к моим губам. Внизу живота что-то переплетается, скручивается и перевертывается с ног до головы, затем течет как деготь, медленно, плавно к члену и наружу приятным потоком. Потом что-то из остатка этой спермы выкатывается, быстро подплывает к горлу превращаясь и выливаясь в стон. Дикий стон. И вздох. Переводя дыхание, открываю глаза и передо мною мелькают блестки, звезды, огоньки или что-то там еще… Лилит выгибается, касаясь моей груди своим лифчиком и сдавленно стонет, прикрыв глаза. Одновременно. Я думал, так только в тупых книжках бывает. Это же просто какая-то эупареуния… такая тягучая, сладкая, заставляющая тысячи маленьких иголочек вонзаться в твое тело там, где у тебя нерв, заставляя вздрагивать всем телом и трястись в оргазме. В потоках оргазма, вернее. Последний поцелуй. В губы, чуть задевая ямочку над подбородком и кончик носа. Сладкий, словно сгущенка, и такой же тягучий, как деготь. Ужасным мне было расстаться с этими губами, но в сон клонило дико. Последнее, что я помню – меня усыпили ее руки, роющиеся у меня в волосах и поглаживающие по шее. Такие теплые и нужные, заботливые руки.