Самые сильные

- Я говорил тебе! Я говорил?! - Говорил… кхе… - А я говорил! Но тебе же надо было на эту вписку! - Не ори… - Аргх! – резко огрызнулся я на подругу и, едва сдерживая эмоции, вздохнул. - Ну прости меня, Андрюш, - жалобно заскулила она. - Я тебе сейчас таких Андрюш дам!.. – я замахнулся на нее, опустил тут же руку и проворчал себе под нос. – Скажи спасибо, что не сифилисом заболела… - Что-что? - Говорю, раздевайся и марш в койку! - Вот вам мужикам… кхе… все бы раздевайся, да в койку… - Поговори мне еще. Лили послушно утопала в ванную и через пять минут вышла в теплом махровом халате цвета вишни. Мне даже на секунду почудилось, что она выглядит привлекательно, но я тут же отбросил эту нереальную мысль; какая к черту привлекательность, если у нее вся рожа красная, насморк, постоянно кашляет и кутается в халат. Нет, нет, определенно нет. Как выздоровеет, я допущу эту мысль. - Ложись, - я расстелил ей постель и накрыл одеялом, затем взял градусник и подал Лили. – Я минут через пять приду, перекурю пока. Она лишь слабо кивнула. Я вышел на кухню, но курить мне ни капли не хотелось. Это обман. Либо я обманул ее, либо ее и себя, либо меня обманывают ощущения. Это было так похоже на тягу к сигаретам, что сразу на автомате пошел перекурить, но выясняется, что тяга была к чему-то другому, потустороннему. Кажись, я тоже приболел чуток. Есть не особо хочется, пить тоже. Бухать, курить, трахаться и прочие вот эти тупые инстинкты и потребности – нет. Я плюнул на эту тягу – само пройдет, как говорится, – и налил чай с лимоном для подруги. Горячий… приложил руку к своей груди в области сердца. Не менее горячо. Температура повышается, какой кошмар… - Держи, - Лили, как увидела меня в дверном проеме своей комнаты, тут же протянула градусник. - А ты вот держи, - я протянул ей чашку и посмотрел на градусник. – Тридцать восемь и пять. Я говорил тебе? Говорил?! - Не надо орать! - Ай, да иди ты, - я отмахнулся и убрал градусник. Вот что за привычка у нее такая – никого не слушать? Да лучше бы она бухала, честное слово! Без устали лучше бы бухала. – Поспи. Лили залпом ополовинила чашку с чаем и кивнула мне, укладываясь поудобнее и обнимая подушку. Зажмурила глаза. Всхлипнула и шмыгнула носом. Мило же. Мило. Я, поправив ей одеяло, удалился из ее комнаты, прикрыв тихонько дверь. В голове стучит куча мыслей, которые сводятся к одному вопросу: Совсем с ума сошел? Совсем? Серьезно? Что ты носишься с ней, как курица с яйцами? Я их тут же отбрасываю и встряхиваю головой, отвечая самому себе почти вслух: она мой друг, это же просто забота. «С друзьями не спят, знаешь ли» «Да мне по барабану! Никто из нас ничего из этого арсенала не вспоминает, вроде как, все нормально» «Да ты просто себя накручиваешь. Она же красивая» «Ну красивая» «Почему бы тебе не признаться хотя бы самому себе в том, что она тебе интересна?» «Заткнись лучше» Больше подсознание ничего не шептало нудным, хрипловатым, словно бы не моим голосом. Хотя, разве у подсознания должен быть голос хозяина? Навряд ли. Все равно оно молчало до конца дня. Обиделось, наверное. Да и пусть молчит, я сам для себя решу, как мне относиться к какому-либо человеку. Ну Лили, конечно, красивая… Но, черт побери… Стоп. Действительно, черт побери. С каких пор я стал такое анализировать? Заткнись. Глупо самому себе говорить «заткнись». Я присел в кресло и тихонько врубил ящик, заранее принеся из кухни сироп и чипсы. Отличный вечер, блять. Дайте два.

***

- Ты как? Выспалась? – спросил я небрежно, присаживаясь рядом с ее кроватью на стул и придвигая табуретку с лекарствами, чашкой от чая и прочим. – Как себя чувствуешь? Мне даже стало противно. От своего тона. Пофигистичного, неохотного… Надо собраться. Это все проделки обиженного подсознания. - Да, спасибо, - она присела на кровати и протянула мне градусник. – Я пятнадцать минут назад проснулась, уже померила. Тридцать семь и один. - Это хорошо, спадает. Выпей еще от кашля, я тебе чай сделал. И потом жаропонижающее. - Мило же, - прокашлялась она и слегка улыбнулась. – Ну, я про заботу. - Это один из дружеских моментов, расслабься. - Все равно так мило. Меня редко можно умилить. Особенно редко это может сделать не милый щенок, а человек. Ну, друг. То есть ты. И… я… - Кажется, температура поднимается, - я приложил резко руку к ее лбу, обрывая на полуслове. Не могу этого слышать. Или не хочу. Или я сделал это просто так. Как будто между прочим. – Успокойся, Лилит, все хорошо. - Ну да, - она кивнула и слегка улыбнулась, у нее тут же щеки порозовели. Это от температуры, зуб даю. – Спасибо, - та взяла меня за руку, которую я еще не убрал со лба и поцеловала в ладонь. – Так не заражу. Меня хватило лишь на слабую усмешку. Или ленивую. Хрен знает, что это вообще было, может, и не усмешка вовсе. - Отдыхай. И перестань меня целовать, я не хочу заболеть, - фыркаю и выхожу из комнаты. После стука закрытой двери в ее комнату в голове начинает постукивать своя собственная фраза: перестань меня целовать. Наверное, я просто еще не хочу этого признавать, но тем не менее допускаю мысль о том, что готов ради поцелуя с ней болеть хоть целый год. Спасибо. Просто спасибо. За мимолетную мысль и пеленой перед глазами, с представлением поцелуя. Мне не важно, сколько раз мы трахались и сколько можем еще потрахаться – все же может быть, не так ли? Жизнь непредсказуема – мне все равно доставляет удовольствие одна мысль о нежном-страстном-горячем-жарком-прохладном, да любом поцелуе с ней. А может, это даже будет все сразу. И горячий, и холодный поцелуй. Мокрый и сухой. Или как шелест осенних золотых листьев, с таким звуком. И пофиг мне, что так не бывает. Стиснутые зубы. Мне это нужно до стиснутых зубов – разве такое возможно? Не знаю… Но это отличный повод для размышлений. Ночью и обмозгую. Да. К тому же, я понимаю, что с каждым поцелуем, который был у нас, мне все мало. Нет, стоп, все ночью, все ночью… «Температура у нее спадает, кажись, скоро снова будет шляться по впискам. Сука поганая, а мне ее лечить!» - думалось мне. Кто-то скажет, возможно, что-то типа «не хочешь – не лечи», а я лишь фыркну. Не могу. Надо. Чувствую для себя этот дружеский долг уже не моральным, а общественным. Как настоящий друг. Да как кто угодно, просто как человек. Опускаюсь бессильно в кресло и прикрываю глаза, устраивая руки поудобнее на подлокотниках. Выдох. Резкий, что аж легкие будто бы прокашлялись и опустели совсем. Еще один. Без вдохов, просто откуда-то во мне берется этот чертов воздух и выпускается через рот с шумом. Сердце бешено стучит, прося вдохнуть, и я делаю вдох не менее обильный, чем оно просит. Какая прелесть это – воздух. Как будто какие-то новые мысли с каждым вдохом, что витают в самом воздухе, по частям или одна мысль целиком – какую вдохнешь, такая и придет. Теперь я разгадал секрет всей неведомой в моей голове херни. Выдох. Чуть меньше, чем вся обработанная масса углекислого газа или чего-то там, чтобы осталось на еще пару маленьких выдохов.

***

Ночь выдалась для меня… никакой. Вот совсем. Ничего не снилось, лишь кромешная темнота, и я понимаю, что не совсем сплю. Ночь очень медленно тянется. Может, мне выпить? И сразу пролетит, как попутный ветер. Жаль, кроме коньяка родителей Лили совсем ничего нет, а в комнату к ним красться не буду. Я ж не грабитель. И даже не подонок, хотя это как сказать. У меня даже обмозговать не вышло. После ужина принял душ, да и испарились все мысли, а стоило голове коснуться подушки – улетел в царство Морфея далеко и надолго. И на все по барабану – на Лили, на пространство и время, на цветные насыщенные сны и на то, что за стеной спит - или не спит - больная подруга. Вот абсолютно на все – так бывает? Даже на собственные мысли. Послышался тихий кашель из соседней комнаты, и я тут же проснулся. А может, и не спал вовсе, просто открыл глаза. Я не помню. Не понимаю. Черт с ним. Тут же послышался сдавленный всхлип и полувздох, отчего мои ноги сами меня понесли в комнату подруги-соседки. - Что… - я не успел выговорить, наблюдая за интересной картиной. Прям прелесть: Лили, лохматая и запыхавшаяся, сидит на кровати; белье постельное смято, ее пижама и вовсе, кажется, из задницы только что; подушки на полу, половина одеяла тоже. Черт, это было почти прекрасно. – Температура? - Нет. Я это… - та оглянулась по сторонам и уже потянулась к подушке на полу, не слезая с кровати, как та оказалась у меня в руке. – Спасибо. Да мне это… Хрень какая-то снится… полнейшая. - Снотворного? Коньяка? Виски? Потанцуем? Успокоительного? Корвалола? Топор? - Чего ты сегодня такой обходительный? Без твоей помощи разберусь. Ай! За что щипаться-то? - Да за то, что без моей помощи ты уже простудилась и… - я кашлянул. – Короче, ты поняла. - Да знаю я… Но это не мешает сниться кошмарам. - Каким еще кошмарам? - Таким!.. – она прервалась на полуслове и рыкнула куда-то в сторону. Ясно. Договаривать не собираемся. – Кстати, ты же со мной целый день возишься, ты-то почему не заболел?.. - Иммунитет, - усмешка, отвел взгляд. – Я, на удивление, в семье был самым сильным ребенком. Никогда ничем не болел, кроме ветрянки. Не простужался, не кашлял. Только от курения. - Кто-то мне говорил, кажется, чтобы я его не заразила случайно. - Все ведь может быть. Ты так рьяно отстаиваешь свою правоту. - Мы не спорим. И... Извини, - Лили потянула меня к себе за руку медленно, но настойчиво. Ой, не нравится мне все это, ой не нравится. - Милая моя, говори прямо, за что извиняешься. Хорошо? - Мне одной спать страшно. Сука, ну иди сюда, не бойся, я не буду кусаться. Но только сегодня, - та оскалила зубы от того, что я не поддавался. - А, по-моему, уже и зубки напоказ выставляешь – точно загрызешь. - Я не буду-у-у… - Ай, не канючь. Как ребенок, - я снял с ног тапочки. – К батарее ложись, сука. А я с краю. - Не уходи только, - она нарочито плаксиво фыркнула и улеглась у батареи, прикрываясь одеялом. М-да… До чего я докатился – жалеть бабу из-за кошмаров. И Лили же ведет себя как дурочка сопливая, специально же… Вот как так можно? Когда-нибудь потом отомщу. Потом… Если не забуду. - Будешь лапать – ударю. - Вообще-то, это я должна так говорить! - Вообще-то, не я тебя в постель затащил. - Вообще-то, двусмысленно звучит… - она уткнулась лицом в подушку и захихикала. - Да… - я тоже хихикнул и укрылся одеялом. Блин, я раньше и не замечал особо, что кровать у нее как шелковая, такая мягкая, высокая… Подушки тоже мягкие… Блять, все так мягко, что просто всасывает в себя. Грр… - Я больше так не буду. Ну или постараюсь. Спи, - она поворочалась за моей спиной и в итоге уткнулась носом мне в плечо. Вот что за манера-то у баб-то за такая? Мне больно удобно так спать, можно подумать… Вернее, так-то лежать и засыпать удобно, но сама вот эта ситуация… наталкивает. В мозгу что-то щелкнуло, словно выключатель света, и я повернулся к ней лицом, отчего она поморщилась, потерла нос, который избавили от возможности ютиться на моем плече. Затем протерла глаза и посмотрела на меня хмуро, недовольно. Конечно, блять, Андрей такой плохой, Андрей, сука такая, прервал ваш сладкий сон. Ах, простите великодушно! Но я все же произнесу эти слова мысленно: то, что я из-за вас, миледи, не спал нормально неделю – хотя давно это было – дает мне полное право издеваться. - Извини?.. – она покосилась на меня вопросительно, скривив-свои-херовы-губы. Ты раздражаешь меня своей непроходимой тупостью, Лилит, знаешь. Если я сейчас просто этого не сделаю, то точно совесть загрызет. Ну или не совесть. Внутреннее око, или как там его называют. Грр! Дура-Александрова еще сильнее нахмурила брови, косясь на меня, и облизала пересохшие-сука-губы. О, милая моя, ты даже не представляешь, что я сейчас себе представил. Да я и сам не представляю, кажется… Перекинув одну руку ей через бок на талию, притягиваю к себе и огрызаюсь ей почти в рот. Странно это, все-таки, – огрызаться в рот. Очень в рот. Очень странно. Она распахивает глаза, безумно таращась на меня, как баран на новые ворота и упирается ладонями мне в грудь, сжимая футболку. Очень сжимая. Очень футболку. Надавливаю ей большим пальцем на позвонок незнамо зачем и, тем самым притянув ближе, целую в губы. Очень целую. Очень в губы. Да что ж меня заело-то… Лили сильнее стискивает мою футболку и пытается не то отстранить, не то притянуть поближе. Но мне же по барабану, вы в курсе, нет?.. До чего я докатился… Целуюсь с бабой в ее постели, укрывшись огромным пушистым – слишком пушистым – одеялом, при слабом мандариновом свете светильника над ее кроватью. Настенном. Сука. Опять эта ваша романтика. Мне это не нравится. Я ее терпеть ненавижу… Романтику, в смысле. Вы, блять, ждете от меня, что я признаюсь ей в любви, мы поженимся и нарожаем кучу беспрерывно ржущих детей?.. Нет. Нет. НЕТ. Я ее не люблю. Вот ни черта. Не верите – проверьте меня на детекторе лжи. Я на все готов, лишь бы это доказать. Нет, не самому себе, а тому, кто спросит. И не прохожему. Брр, что это за херов бред? Лили выдыхает носом мне в лицо и поддается, прикрывая глаза, сжимая футболку до невозможности. Я и не знал, что у нее такие сильные руки. Хотя, неудивительно, она ведь одна практически жила до того, как переехал к ней я, таскала сумки и все такое. Хотя дом она, конечно, не убирала. Блять, да о чем же я, черт возьми, опять думаю? Вот не по ситуации… Как всегда, прости, Лили… Укладываю ее головой на подушку, чуть нависая сверху и поглаживая по талии, по выпуклому животу. Кожа у нее… очень… гладкая… простите. Простите! Она перемещает свои руки мне на шею, одной поглаживая по ней сзади, а другой копошась уже где-то в волосах. М-да, сцена не для детей, конечно, хотя… Если по закону, мы сами-то еще дети. Да похер. На все. И на всех. Даже на себя, наверное. Инстинкт самосохранения, голода, нужды, всего прочего – как испарились. Ай-ай-ай, нельзя так. Ой, нельзя-я-я… отстраняюсь, все еще дыша ей каким-то слишком-горячим-воздухом в шею и прикрываю глаза устало. Черт, такая усталость на меня сто лет не нападала. Как будто я работал сутки без перерыва… Блять. - Извини… - отстраняюсь, наконец, на секунду зависаю в позе хочу-тебя-детка-и-сегодня-я-сверху, затем переваливаюсь на свою половину и отворачиваюсь. Все еще слышится ее сбивчивое дыхание, и, кажется, в воздухе витает масса недоумения. Почему я сейчас могу дышать не своими собственными мыслями, а ее? Какая херня… Нереально.