Самые сильные

- Боль – знаешь, что это? Я знаю. Может, ты тоже. Ее сейчас во мне ни много, ни мало. В меру. В меру того, чтобы я ни на что не реагировал, будь то хоть пожар, хоть наводнение, хоть землетрясение. Сегодня двадцать пятое февраля. Сегодня пасмурно. Снег весь практически ушел, уступая место сочной весенней траве. Чего это я, собственно говоря, тебе тут это расписываю? Обойдешься. Послышалось шкворчание еды на сковородке. Парень выкинул окурок в окно и подошел к плите, переворачивая котлеты. Слегка пригорели с одной стороны, ну да ладно, есть можно. - Больше масла… - Андрей влил еще немного растительного рафинированного масла на сковородку и прикрыл бутылку. – Знаешь, что? Я уже ничего не хочу от этой жизни. К чертям всю эту ебучую хрень, романтику, чувства… Знаешь, это все можно забыть, если… Если есть, на что переключиться. Именно не на кого, а на что. Потому что какого-либо человека, который дорог твоему сердцу, - шатен перевернул котлеты снова, нервно сглатывая, будто пробуя свои только что сказанные слова на вкус. Обнял ладонями бутылку масла и положил на крышку подбородок, задумчиво глядя в никуда. На кухне тихо стучали часы, шкворчали котлеты на сковородке. И эти звуки Андрею были родными, как что-то необходимое. Как воздух, как вода, как еда… Ему просто нужно. И эти звуки создавали атмосферу, когда невидимый собеседник приходил к нему, будто бы сидел на табуретке – он его словно видел – и слушал его. Сказать не мог. Знаете, у каждого свой невидимый собеседник. Например, Андрей своего видел, как мужчину в осеннем, светло-охрового оттенка плаще, черной с охровой - в тон плащу - полоской шляпе, в черных ботинках, идеально вычищенных и с зонтом. С бежевым зонтом. Когда Андрей успевал вылить ему все, что лежит на душе или что его вообще мучает, что ему хочется сказать, мужчина лишь улыбался, кивал, снимал шляпу и кланялся, затем открывал зонтик и уходил сквозь окно. Или сквозь дверь. Сквозь самого Андрея никогда не выходил, было бы неуважительно. И он не привидение, не плод воображения, он – тот, кому он может доверить все и ничего одновременно. Это называется плевать словами в воздух. Как птицами, летящими… - …невозможно заменить… - договорил Андрей спустя десять минут. Он знал, что собеседник не уйдет, пока кто-то не появится или пока он не выговорится. Ему редко удавалось сделать это до конца. – Больше масла… Больше масла… - и вылил оставшиеся полбутылки. Веселый будет ужин.

***

- Нормально? Это, по-твоему, нормально? – Лили недоверчиво посмотрела на друга, как на умалишенного, затем на себя, снова на друга и громко фыркнула. По-кошачьи так, даже мило. - Да. И хватит уже вести себя как идиотка. Понравится твоему Саше этот наряд, не бойся. А сейчас дай стол накрою, наконец, нормально! И не выводи меня из себя, блять! Пошла быстро отсюда! - Андрюша, не кричи, я… - в растерянности забормотала Лили, пока тот выталкивал ее из кухни. – Андрей! - Заебала! – захлопнул дверь у нее перед носом. Согласитесь, парням знакома ситуация, когда ваша девушка или подруга ебет вам мозг со своими шмотками. Лили тоже поменялась, теперь и она такая… как эти все… дуры… «Прости, Лили, я правда устал… мне плохо…» - мысленно произнес юноша и едва не отсек себе ножом палец, пока резал помидор. Блять. Ему плохо. Впервые за девять месяцев жизни здесь ему действительно плохо. И теперь он готов принять эту боль, если раньше от нее пытался оттолкнуться в силу слабости духа. Интересно, как долго он выдержит. Закон жизни – слабаки долго не живут. Может быть, он слишком слаб. А может, не слабак вовсе, просто чувствует себя таковым. Теперь как-то особого резона существовать в этом блядском мире нет. А раньше был? Это вечный вопрос. Каждый имеет право на жизнь, но не каждый имеет право продолжать жить. Не каждый имеет право жить счастливо. И эти ебаные стереотипы заставляли его гореть изнутри адским пламенем. - Привет, - поздоровался зашедший на кухню Саша. Пожали руки, обменялись кивками, все как всегда. Тот присел на табуретку и, задумчиво посмотрев на стол, как будто в нем было что-то философское, выдал все так же задумчиво, как будто из другого мира. – Можно с тобой поговорить? - Да, давай, - с доски ножом соскреб порезанные помидоры в салатницу и принялся за лук. - Ты это… Давно здесь живешь? - Да вроде как месяцев девять. А ты о чем? - Девять месяцев… забавное сочетание, - усмехнулся тот пошло и перевел взгляд на стол, снова задумчиво вглядываясь в еду. В ней точно было что-то философское. – А почему она, говоришь, тебя сюда позвала жить вообще? - Я уже объяснял. Родители выгнали насовсем. Потому что я «алкаш чертов, собираю манатки и валю, никогда сюда больше не возвращаюсь!». Ну, по словам матери. Теперь все мое барахло здесь. - Ясно, - усмешка. Молчание. Затянувшееся, такое мертвое… Такое мертвое, что даже кажется живым. – Андрей, а ты это… - Чего? – едва снова не отсек себе палец, успел увернуться. – Ну вот что вы меня все отвлекаете? Хотите, жрите сырое и неприготовленное! Что?! - Ты… - друг прикусил губу под сверлящим взглядом Андрея и сглотнул. Поднял глаза, наконец, с нерешительной смелостью. – Ты любишь Лили? - Только ты мог такую херню спросить, вот честное слово! – рыкнул и снова отвернулся к разделочной доске, с опаской беря нож. – Да, люблю. Мы же с детства знакомы, дружим, практически всю жизнь рука об руку. - Ты все прекрасно понимаешь, Андрюх, - усмешка, не то облегченная, не то таящая следующий вопрос. – Я про симпатию, любовь. Как к особи женского пола. И все такое, - придуриваясь, выпалил Саша. - А я повторюсь, дорогой друг, - фыркнул и нарочито жестко стал крошить лук едва ли не до микроскопических частиц. – Только ты мог такую херню спросить. Нет, наверное, нет. - Ну ты же на нее смотришь. - Да блять, на тебя я тоже смотрю. Это ж не значит, что я тебя люблю как парня. Сука. - Не, ты на нее по-другому смотришь, - лукаво мурлыкнул тот и покачался на табуретке. – Как-то не так, как обычно на всех остальных друзей. По-особенному. - Ну и что? Я ей в некотором роде обязан. - То есть, ты был бы не против того, если бы я с ней начал встречаться? - О, можешь даже здороваться, - хихикнул тот. – А если серьезно: о чем ты? Вы разве уже не встречаетесь? Месяц прошел, как ты тут к нам приходишь, и я готовлю, еб вашу мать, на троих. - Да, но я решил как-то не торопиться. Понимаешь, Лили… Я ей сказал, что не хочу быть ее парнем, пока не узнаю твое мнение. Она никак не среагировала, сказала, что ей все равно, могу делать, что хочу. Однако она бесится, когда у нас ломается романтический момент и все такое… Один раз даже мне пощечину со всей дури дала. - А ты бы предпочел, чтобы она тебе что-то другое дала? - Не до того сейчас. Я выжидал момента, чтобы узнать, и спрашиваю прямо: ты не против, если с ней буду встречаться? - Так у вас чего, даже поцелуев не было? – ржет как конь и даже едва не плачет. Это не лук, это дикая истерика. - Заткнись и ответь. - Да я бы с ней быстрее поцеловался, чем ты! – все еще дикий смех. «А ты с ней и не раз целовался!» - шепнуло подсознание. Он быстро его заткнул мозговой атакой, однако, отвечать на вопрос друга не спешил. А почему он должен быть против? Он ее мама, папа, дядя, тетя, бабушка, дедушка? Ему должно было быть насрать. Так и есть. Ему насрать на то, что он будет ее обнимать, целовать и трахать, как шлюху. «А она и есть шлюха!» - снова выкрикнуло подсознание. Ему все равно. Конкретно на это – все равно. Но ему не все равно на то, что она его любит. Или полюбить сможет. Сука. На это не все равно. Пиздец, как не все равно. Как гвоздем по стеклу не все равно. А в голове сейчас был именно такой звук. Режущий уши, мозг, да и вообще все, что только можно. Это такое дикое желание выть в четырех стенах, чтобы его никто не слышал. Никто и никогда. Хочется разодрать себе грудь в клочья, чтобы физическая боль смогла как-то заглушить моральную. Больно, сердце болит… - Ответь мне на вопрос, сука. Эти слова заставили вернуться в реальность. Черт, это, наверное, так дико – ее не осознавать. Вообще дико чего-то в жизни не осознавать. В-этой-гребаной-поганой-жизни. И Андрей уже без сил кивает, разделывая лук. Отличный повод зарыдать был бы, жаль, он не поможет. И легче не станет. Хотя… - Ну? - Да встречайся, встречайся. Блять! – парень добежал до раковины и промыл глаз. – Сука… - Чего? - Я лук резал, глаз зачесался, почесал и теперь слезится… «Да ты и без своих ебанных слез убит», - снова шепнуло сознание. «Да, ты прав. На этот раз прав», - ответил ему мысленно Андрей. И острый укол в сердце, как будто швейной иглой, резко, словно ткань сердца – синтетика, которую можно зашить. Тут нельзя зашить, нельзя, как ты все не поймешь, ебучий дебил. - М-да… - фыркнул шатен и принялся снова за резку лука. Дверь на кухню распахнулась, и вошла Лилит, в платье какого-то перламутрово-синего цвета. Друг даже не посмотрел в ее сторону, чтобы ненароком не потерять рассудок. Этот-ебанный-рассудок. А вот Саша просто жрал ее глазами, как будет через минут пять жрать ужин, приготовленный Андреем. Сука, такое желание сейчас было странное: вывернуть тому челюсть. Да-ты-же-ебанулся-в-край. Андрей поставил на стол порезанный и перемешанный аккуратно салат, вымыл руки. - А ты кушать не будешь? - Нет, - холодно отозвался шатен. - М-м, друг… Все отлично, только вот котлеты вышли очень жирные, - скривился Саша. И шатену даже стало немного смешно.

***

- С каких пор только он здесь стал ночевать? – пробурчал Андрей, сглотнув комок в горле. – У него что, дома кровати нет, что ли… - Не бурчи. Мы тихо. Будешь спать, как обычно. - Ай, меня это вообще не волнует. Иди уже, - недовольно промычал он в ответ на ее слова и накрылся одеялом. – Дуй-дуй, чего ты на меня смотришь такими жалобными глазами? - Иду… - поджала Лилит губы и, развернувшись, потопталась на месте, после чего все же решила уйти к своему приятелю в свою спальню. Буквально минут пятнадцать – может, больше – шатен пролежал с пустой головой, пялясь в спинку дивана. В ней что-то философское… или нет. Затем из спальни послышался тихий смех и полувздох. Полустон, что ли… Это вызвало крайне странную реакцию у него. Страх. Огромный страх. Может, за Лили, может, за самого себя. Страх. Такой медленно нарастающий, как будто он был водой, капающей в бочку постепенно. Но капли были такими огромными, кажется, и все не переставали течь, отдаваясь болью, а не бульканьем. Смех из комнаты ему теперь уже казался каким-то отдаленным, словно доносящимся из другого мира. Громче. Он становился звонче и громче. От страха снова хотелось орать. Сорвав ебаную глотку и дав волю эмоциям, пусть они и были какие-то непонятные. Из комнаты раздался какой-то возбужденный стон. Парень зажмурился и понял, что все это нормальный человек не смог бы услышать, но слух сейчас обострился как никогда. Уткнулся носом в подушку и стиснул зубы, не давая себе кричать. Понимал, что если сейчас же раскроет глаза – польются эти-гребаные-слезы. От страха. Или от собственной слабости. Только ресницы уже намокли, несмотря на зажмуренные веки и стиснутые зубы. Мурашки по рукам, груди и шее. По всему телу, кажется, как будто его осыпали мелким-мелким колким бисером. И продолжают осыпать. Уткнулся мордой в подушку и слегка разжал уже заболевшие веки. Как и предполагалось, глаза уже действительно на мокром месте. Нереальным потоком. Диким криком. Они медленно капают на подушку, а сквозь все еще – но уже слабо – стиснутые зубы вырывается плач. Или рев. Или немой крик. Хер его знает, что это вообще было. Но так даже хуже стало, а не легче. Колотит по подушке кулаком и бьется о нее головой. В висках стучит, как будто палочкой по барабанам. Сука. Так нельзя. Нельзя. Из комнаты он слышит своим навостренным слухом: - Не надо, Саш, - и тихие смешки. - Ты меня боишься? – смешок уже парня. - Не… не!.. – вскрик. Андре со своим гиперчувствительным слухом едва не оглох. Блять. – Не надо! – ноги Андрея сами понесли его с кровати куда-то в сторону кухни. - В чем, еб твою мать, дело? - Да, сука, в том, что если ты глухой и не понимаешь, что она не хочет тебя – я тебе уши надеру, - уже через мгновенье буквально оказывается в дверях ее спальни со сковородкой. – Я, конечно, мужик, но вот с этой хуйней обращаться умею. - Андрей, да мы… - Да мне насрать. Я из-за вас спать не могу! Пошел нахер! – подходит к другу и, взяв его за воротник футболки, вышвыривает через минуту из квартиры, вслед кидая ему его вещи. – Нахер! Отряхивая руки, он снова зашел в гостиную, сразу же переведя взгляд на все еще распахнутую дверь в спальню подруги. Оттуда был тусклый свет того же настенного светильника, который его даже на минуту заворожил. Затем взгляд коснулся подруги: Лилит сидела на кровати, руки по обе стороны от своих бедер, взгляд ошеломленный, направленный прямо на него. В упор. Сука. - Извини. Но если это были ролевые игры, то давай ты предупреди в следующий раз. Я спать хочу. Лилит лишь помотала головой. Значит, он правильно его выгнал. Хотя, зачем вообще выгнал? Спас ее? А вдруг это могли оказаться реально ролевые игры или что-то там еще? Тогда зачем орать? Она его теперь из-за этого выгонит? На эти вопросы определенно стоило поискать ответ. У себя в постели. Сегодня ночью. Да. - Нет, - наконец заговорила она, облизав губы. – Я… просто… - Что? - Я… я думала, что смогу… и не смогла… Андрей подошел к подруге, присаживаясь рядом на кровать. Взглядом извиняясь. И им же касаясь ее лица, щек, губ, глаз, носа с горбинкой, ушей… - О чем ты, Лили? - Я думала, что смогу с ним завязать какие-то отношения. Так как я бесилась все время, когда он обламывал моменты близости, думала, что он мне нравится. Да, нравится, но… Но я почему-то не могу. Эта чертова бабская логика… Ненавижу ее, - девушка потерла виски и глаза. И теперь он узнал свою подругу: вот она, Лили. Такая слегка мужловатая, грубая, неромантичная, дерзкая, в то же время дико красивая и соблазнительная. Он-то и раньше это замечал, насчет двух последних пунктов, но его это не волновало. Тогда были совсем другие отношения, и теперь Андрей готов признать, что они поменялись. Категорически поменялись. Абсолютно и насовсем. – Прости, что не дали спать. - Это ты извини, я… - взгляд снова коснулся ее губ на несколько счастливых секунд, и он слегка улыбнулся уголком губы, не сдержавшись. – Я не должен был, во-первых, выгонять его и, во-вторых, вести себя так, будто это моя квартира. - Она такая же твоя, как и моя, - Лили улыбнулась слабо, заглядывая Андрею в глаза. О, эти зеленые глаза. Даже бессонница уже не имеет такого значения. Она будто бы поделилась на них двоих. – Я испугалась, наверное… И страх тоже поделился на двоих. Достаточно просто поделиться с человеком, близким человеком, и его уже словно нет. Ее зеленые глаза стоят его бессонницы. Ему никогда ничем за них не расплатиться. Хотя… - Лили… - Да? – она чуть улыбнулась. Эта улыбка стоит всех на небе звезд, наверное, не будь их так мало для нее. Для ее улыбки. Для ее глаз. Как же много он ей за это еще должен… - Почему ты не смогла с ним переспать? – вопросы были на автомате. В пределах разума он уже давно собирал для нее звезды с неба. - Андрей, дело не только в сексе… Дело в моральной близости. - Почему тогда? - Не хочется быть моральной шлюхой. Лучше уж быть настоящей. Морально я близка, наверное, с одним человеком. Она ткнула пальцем ему в грудь. Ближе к сердцу. И оно перевернулось десять тысяч раз, застучало так сильно, что, кажется, даже вибрировало. Андрей слегка опустил взгляд на ее руку и прикусил губу, после облизав. Он даже сквозь толстую – слишком толстую сейчас – ткань футболки чувствовал всю нежность ее кожи рук. Затем на ее запястье опустилась какая-то тень, и парень едва успел поднять голову, глаза, как увидел, что Лили тянется к нему, словно магнит к холодильнику. Золотое время. Просто замечательное. Этот бесценный момент, когда все в мире исчезает к чертям, взор заслоняет густой, живой туман, и чужие губы скользят по твоим. Нет, скорее, они не чужие, они какие-то отдаленно-родные. Боже… - Лили… - он прикусывает ее нижнюю губу, едва слышно произнося это имя. Ее имя. Такое красивое, редкое… Он раньше не особо замечал, насколько оно красивое. Тело уже совсем не слушается, а пульт управления – мозг – отключен. Его масса тела, кажется, потяжелела в десять тысяч раз, потому что оно уже не может сидеть, и только падает медленно на кровать, как перышко от подушки, заставляя тем самым лечь Лилит. Господи, пожалуйста. Пусть это будет реальностью. Она кладет свои руки ему на спину, обнимая едва ощутимо, и всеми силами, кажется, всеми чувствами отвечает на поцелуй. Внутри что-то свербит, щекочет, тянет и одновременно заставляет расслабиться. Теплота… Это прекрасно. Нет, серьезно, это дико прекрасно. Хочется визжать от радости, жаль, она не оценит. Одна его рука бродит по ее выпуклому животу, поглаживая, а вторая гладит талию и бок сквозь шелковую ночнушку. Первая рука медленно добирается до лифчика, сжимая грудь сквозь толстую ткань. Черный, вроде бы. Он не помнил. Не понял. Это все равно было прекрасно, когда щелкнула застежка бюстгальтера. Ему этого звука не хватало. Пиздец, как не хватало. Прям до дрожи. До бессонницы. До слез. Вторая же рука перебирается вниз и задирает ночнушку, поглаживая чуть пухлые бедра. Стон. Сквозь поцелуй он вышел такой сладкий, что Андрей едва не потерял сознание. С губ поцелуй переходит на ее шею, и следующего стона не приходится долго ждать. Хотя, разве он его ждал? Да. И тоже очень скучал по нему. До скрипа зубов. До целой пачки сигарет за раз в легкие. До истерики и желания рычать. Футболка с него летит куда-то в Нарнию. Причем с его же помощью. Лилит как-то неуверенно ведет себя, не то смущается, не то боится. А он не боится, он в ярости. В ярости от ее чертовых нерешительных действий и колебания в глазах. Такого немого колебания под вопросом «надо или не надо?». Как же это раздражает… Андрей целует ее в грудную клетку, в ключицу, в грудь, сквозь тонкую – пиздец, какую тонкую – ткань ночнушки. Он целует бережно, так, что аж самого подташнивает от излишней сладости. Он ее хочет. Невыносимо хочет. Так сильно, что едва не кончает от одного ее прикосновения в штаны. Лилит, наконец, сдается и обхватывает ногами его за талию, поглаживая по груди. Сука, почему она не в шортах или пижаме со штанами? Почему он почувствовал ближе к паху ее шелковые трусики, которыми она слегка, сама того не понимая, трется о него? Почему?! Почему?! Края ее ночнушки моментально оказываются стиснутыми в его кулаках, тут же приподнимаются вверх и уже через минуту сама ночнушка где-то там же, где и его футболка. И как же здорово: лифчик итак был расстегнут, а сейчас вовсе держится едва-едва, прикрывая набухшую от возбуждения грудь. Андрей снова накрывает ее губы своими, скользя по ним, так изящно и так долгожданно-красиво, пока руки снимают лямки с ее плеч. Тут же щеку что-то резко обжигает. Он как в мгновение протрезвел, будто на него обрушилась не смачная пощечина, а вылилось ведро ледяной, морозной воды. Как будто кровь на мгновение перестала течь по жилам и застекленела. Черт, это было почти прекрасно… Лили под ним в небольшом шоке от собственных действий и даже прикрывает грудь руками. Блять, какая же гребаная хрень. Ну вот зачем? Вся вот эта трепетная нежность ситуации улетучивается в одночасье. И Андрей даже благодарен Лилит за этот жест. Он тут же резко отводит ее руки на края подушки и смотрит на грудь, лифчик от которой где-то на животе девушки. Сука. Это же нереальное зрелище. Он быстро сбрасывает его с подруги и целует ей живот, в районе пупка, наверное. Следующий жест, когда она выгнулась радугой, он не забудет никогда. Даже по носу ему слегка дала, ну да ладно. Кожа у нее такая нежная, как у младенца, такая бледная, манящая, что ее хочется ощущать вечно. - Лили… - молит он о чем-то, чего сам не понимает и руками стаскивает последний элемент туалета. Мысленно он уже целиком и полностью принадлежит ей, как херова вещь, с которой можно делать все, что угодно. Андрей чувствует, как она пятками стаскивает с него спортивные спальные штаны и поддается ему навстречу всем своим телом. Всем-своим-херовым-телом. Всем своим телом, тем, которое он так хочет, которое ему снилось, которое он… любит. Любит. Просто любит. Как умеет любить. И по-другому не может. Резкий выдох прямо в его рот. Такой жаркий, горячий, что заставляет его вздрогнуть всем телом, будто сквозь него самого пропустили десять тысяч вольт, и по спине пробежал от такой жары холодок. Ему хочется ей так много сказать, и так мало времени для этого… До рассвета, кажется, остался только час, и если он не успеет сделать этого, сделать до рассвета, он потеряет все в своей никчемной жизни. Если у них не получится, он морально уже отпустит ее к другому. К тому, с кем она, возможно, быть не захочет. Или еще хуже – захочет. Пожалуйста, блять, продлите время. Краем разума он понимал, что этого сделать нельзя, а поэтому продлить этот момент он не сможет, потому решил действовать резче. И он начинает отсчет… Десять, девять, восемь… Штаны летят в Нарнию. Он целует ее в губы так, как будто боится, что если сделает одно неверное действие, она тут же убежит от него, как кот от пылесоса. Целует страстно и одновременно как в последний раз, целует, отдавая всю ту боль, которую испытывал, чтобы она разделила ее с ним. Боль пошла из-за нее, потому она просто обязана откусить от нее кусок. Хотя, разве боль бывает по кускам?.. Семь, шесть, пять… Пожалуйста, блять, пусть секунды текут помедленнее. Хотя, это же его разум, он мог бы остановить счет, но не может. Уже будто бы это все взаправду, и он сможет потерять ее, как потерял однажды ключи. Только новую Лилит ему никто не сделает… не подарит… Ему нужна она. Нужна, блять, как воздух и вода. Как херов кислород. Нужна больше этой-поганой-жизни. Четыре, три, два… Тихо шуршит ее большое одеяло, и она каким-то непонятным образом натягивает его Андрею до поясницы, затем руками обнимает за шею и целует так, как целовал он. Как в последний раз. Или у него уже крыша поехала, все кажется… Он прижимает ее к себе ближе, едва ли не до хруста ребер, своей грудью чувствует затвердевшие соски, а членом - уже ее намокшую промежность. Намокшую настолько, что, кажется… Нет, тут точно не до сравнений. Один… Он прижимает ее совсем-совсем близко, и она даже едва не мычит от боли, так как ближе уже невозможно. Он что-то шепчет ей на ухо ласково-пошлое и подается бедрами вперед. Лилит что-то выстанывает, запрокинув голову, и зарывается вслепую руками в его каштановые волосы. Тепло, хорошо… Как же он ждал этого ощущения, когда ему действительно будет в таком смысле «хорошо». Но не с другой, только с Лили. Ноль… Ему кажется, или начинает светать? - Андрей, я… - смотрит на него, как котенок под дождем на человека, взявшего его к себе домой. – Андрей… А у самого в голове такие глупые фразы: я должен был, я должен… прости, Лилит. Это такие тягучие, плавные движения бедрами, что заставляют забыться, убежать куда-то за пределы подсознания. Она стонет, обнимает его за шею так, как будто он вернулся с армии, и… плачет? Да ладно? Он не хочет, старается по крайней мере не обращать на это внимания. Он продолжает двигаться, обхватив ее за спину мертвой хваткой, уткнувшись носом в шею и часто дыша. Так часто, что даже странно, дыхание не в ритм движениям. Движения глубокие, на всю длину, плавные и неторопливые, кажется, даже неуверенные. Глупость, он уверен сейчас как никогда, ухватился за нее, словно она спасательный круг. - Прости, Лили, - он слегка прикусывает ей мочку уха и, перестав обнимать, тут же валит ее на спину на кровать, вжимая в подушку, двигается чуть быстрее, шумно выдыхая носом. Так шумно, что, кажется, это не дыхание, а ураган по силе своей. Солнце за окном действительно поднимается. Но Андрей пока что не спешит завершить, потому что главное – начать. Однако ком блаженства, тот, что подступал к горлу всегда, и тот, который он проглатывал, который проваливался к нему в пах и таял, как горячий воск, подступал действительно. И парень даже очнуться не успел, как склонился над Лили, сначала на лице которой было удивление, а уже потом, когда она прикусила губу и зажмурилась, наслаждение, он со стоном проглотил этот ком. На этот раз он провалился и подступил к паху так резко и быстро, что даже неожиданно… Сама Лилит начинает метаться по подушке, хватаясь то за края кровати с обеих ее сторон, то стуча по матрасу кулаками в диких конвульсиях. Стенает что-то нечленораздельное. И дышит так, как не дышит разъяренный бык на бегу. Снова эта-гребаная-эупареуния. Они еще минут двадцать так лежат: он, нависая над ней, она – пытаясь отдышаться и открыть глаза. Жаль, сильные ощущения не дают ей этого сделать. И Андрей даже хочет извиниться перед ней за все на свете – настолько сильные ощущения. Она, наконец, распахивает глаза и часто дышит ртом, вглядываясь невольно в потолок, а затем – в лицо любовника. Протирает глаза и шмыгает носом. Переворачивается на бок, пряча лицо в подушке, а затем накрывается одеялом.