Самые сильные

Кровь течет по венам, с каждым моим тяжелым, глубоким вдохом будто бы останавливается и замирает на несколько секунд. Я не могу пошевелиться, я хочу вырвать свое сердце из-за дикой боли. И эта боль опять же с каждым вдохом. Дышать полегоньку не получается, так как кислорода не хватает. И так всю ночь. Причины, пожалуй, неясны, однако факт. На лбу выступают капельки пота, еще и это херово дыхание Лилит в мое плечо просто убивает. А проснуться не получается: слишком уж слаб я сейчас. Как больной херовым СПИДом, лежу, потею и задыхаюсь в пространство. Как в пропасти, мне не то жарко, не то холодно. Меня не хватает на каждую секунду, тем не менее я как-то еще держусь. Я полужив-полумертв, точь-в-точь больной СПИДом. Как человек в коме. Как букет цветов. Вроде жив, а вроде мертв. Я сплю и не сплю, я не могу жить. Дайте яду. Меня убивает эта гребаная утопия, в которой я тону сейчас один. Не хочу тонуть. Не хочу один. Хочу с этой херовой дурой, которая дышит мне в плечо размеренно и часто. Мне бы так свободно дышать, все бы за это отдал. В такие моменты начинаешь действительно ценить способность дышать. А люди этого не замечают, Господи. Такое ощущение, что меня закопали в землю заживо без гроба, то есть, я вынужден дышать едва-едва сквозь сырую, свежую землю на каком-то кладбище. Хотя, закапывают ведь не только на кладбище, да? Да и откуда мне знать, я же почти труп. Я буквально под землей. Я червь. Хочется дождаться этого рассвета, чтобы солнце ударило сквозь веки, и я наконец смог открыть глаза. Хотя, не факт, до завтра я могу и не дожить. Никогда не знал, что эмоции вызывают такое сильное недомогание физическое. Моральная боль – такая вещь, знаете ли, она сильнее любого удара, будь он хоть в спину, хоть по ребрам, хоть по лицу. Я под землей, блять. Почему я все время о чем-то размышляю? Да потому что не могу жить по-другому. Я какой-то слишком философский червь. Слишком… Ненавижу это слово. И живу не как червь. Надо хоть в чем-то ему соответствовать. Хоть в чем-то, кроме дыхания. Может, мне начать ползать? Голышом... Взять пакет, влезть в него – дабы это было бы моей слизистой оболочкой? А какой я червь? Кольчатый? Круглый? Блять. И такое ощущение, что у меня в голове таймер. Часы, точнее. Тик-так, тик-так. Я часовщик-червяк. Интересное сочетание, согласитесь. Три ноль-ноль. Еще примерно шесть часов такого неточного, ужасного дыхания, стекающих по лбу и груди капелек пота и жаркого дыхания в мое предплечье. Хоть размышления отвлекают: мне кажется, что я вовсе, пока думаю и рассказываю вам это – не дышу. Как следствие не дышу. Как червяк не дышу. Тем не менее, не задыхаюсь. А знаете, почему? Потому что я червь. Я дышу кожей, у меня нет ни легких, ни носа. Че-е-ервь. Я ни умею ни любить, ни страдать, ни жить. Вот оно – жить. Вот то, чего я уж точно не умею. Не умею жить так, как я хочу. Умею жить для других. Для… другой. Для той, которая может как херова дура – а она и есть херова дура – ложиться под меня и стонать, как сука. Но мне это нужно. Знаете, нужно – значит, обязательно. Как еда или вода. Да блять, как растению удобрение. Со всеми этими питательными веществами и прочим… А я? А что – я? А я, как порядочный червяк, отползаю свое и умру, после чего превращусь в органическое вещество для гумуса – образования почвы. А цветок – Лили. Лили… Лилия? И, спрашивается, для такого роскошного, казалось бы, цветка, подойдет ли такой червяковый гумус? Вот бред. Господи, какой же это херов бред. Хочу. Вот она – моя романтика: буду гумусом для этого цветка. Когда отомру. Если не умру и не превращусь в гумус со временем – сдохнет она. И тогда не для кого мне быть органической отмершей херней. А я только этим и живу в ее земле, не так ли? Поэтому жизнь мне – смерть. Для этого-херового-цветка. Заслуживает ли он того? Определенно, да. А вы еще говорите о романтике, типа: напишу на сигарете твое имя и выкурю ее, чтобы ты был на несколько секунд во мне. Или: ты мне нужен, как воздух и вода, я без тебя умираю. Да нихуя вы не умираете, вам лишь бы поныть, мрази. Я, может, и не знаю, что такое любовь, я ведь червяк – кольчатый, точно! – но я ежедневно, ежечасно и вообще еже-еже-еже не ищу повода для нытья. И я не для этого влюблялся. Я вообще не знаю, зачем я это сделал. Я червь. Я червь! Прошу, не раскапывайте меня, лучше раздавите, я отомру и буду отличным гумусом для нее. Странно ли это – ставить цели уже после смерти? Определенно, да. У меня цель – стать именно ее гумусом, а не для какого-то-там-еще-цветка. Кажется вам, что они похожи, на самом деле я бы узнал ее из тысячи таких-же-херовых-дур. Если меня поперло – вы не остановите. Ход мыслей точно. Будь то хоть пожар, хоть наводнение, хоть новости по НТВ. Хотя там сплошь криминал, вы ведь знаете Россию, да? Ну не суть. Именно в такие моменты, когда ты на грани жизни и смерти, хочется думать о многом. Проклясть все то, что давно хотел и прижать к себе того, кто тебе дорог. Если хватит сил, конечно же. Придурочное состояние. И в такие моменты, если опять же хватит сил, хочется звать на помощь, даже когда думаешь, что жизнь кончена. Мне – не хочется. И жизнь моя не кончена. Я еще немного поползаю по этой земле вокруг цветочка, не питаясь и дыша реже, чтобы быстрее отмереть. Четыре ноль-ноль. Я даже глаз не открываю, на часы не смотрю, просто лежу неподвижно, хоть и слегка неудобно мне… спать. Пусть Лили думает, что я сплю. Она и вовсе как-то дрыхнет без задних ног, и я даже слышу тихое сопение, затем чувствую обхватившую меня за талию руку ближе к бедру и поцелуй в пятиминутку. Это значит, что цветок меня приласкал, мол, становись гумусом скорее, я тебя приму в свои объятья и буду жить, зная, что за меня отдали такую никчемную, но все-таки жизнь. Я впервые за час, кажется, вдыхаю глубоко и, стерпев почти утихшую боль в груди, режущую словно ножом, выдыхаю, расслабляясь. Теперь можно еще немного передохнуть. Обычно отдыхают, отдышавшись. А я – наоборот, не дыша. Слишком уж – нет, пусть вместо «слишком» будет «очень» – много хлопот и боли мне доставляет это дыхание. А кто еще не любит земной кислород? Рыбы. Я рыба. Определенно, да. Осталось только глазки выпучить, нос убрать – хотя у меня его и червяком не было – и губы надуть, как будто я пил коктейль, а мне сзади дали по башке. Я точно ебанутый. На всю свою рыбью голову. Я рыба, а они же умеют любить, да? Отлично. Тогда мне нравится быть рыбой. Могу не дышать, вытерпев максимум один вдох земного кислорода. Только пусть я буду большой, жирной рыбкой. Хочу послужить пользой этой… акуле. Она будет голодная и съест меня. Впервые вижу, чтобы рыба родилась и жила только для того, чтобы ее съела акула. Но любимая, сука, акула. Вот бред. Я неприятно пахну. Но это только для рыбаков и людей. Мне главное – никогда не попасться на крючок. Я буду умной рыбой. Я буду ждать своей акулы. Хотя, может, я живу в пруду, а она где-то в море? Тогда мне останется только попасться на крючок какого-нибудь заморского рыбака, чтобы он меня повез к морю, к акуле и скормил. Случайно или намеренно – неважно. Зато это будет самая любящая еда в мире. Почему акулы сами не ловят на крючок? Они не могут без воды, я забыл… В любом случае, я хочу, чтобы, когда она меня съест, она почувствовала всю эту херову боль, которую я испытываю. Всю эту херову любовь, которую я так берегу и не знаю, почему ненавижу. Все это херово страдание, которое я чувствую, когда она рядом. Но я же мазохист, я же буду радоваться, когда меня раскромсают и прожуют. Я хочу, чтобы она не была домашней акулой, чтобы не была в каком-нибудь океанариуме или в аквариуме элитного ресторана. Пусть будет дикой, свободной от. СВОБОДНОЙ ОТ. Потому что я так хочу, она не домашняя зверушка. Она не такая, блять. Она должна быть вольной рыбой. Иначе все зря. Не смейте ее приручать, никогда-никогда не смейте. Воистину, я буду самой вкусной и влюбленной пищей. Надеюсь, она не побрезгует съесть такого херового карася. Я карась. Карась, блять! Меня не снесет течением, я не буду болеть, я буду лучшим. Потому что я люблю того, кто меня сожрет. Стокгольмский синдром прям. Ненавижу его. Ненавижу, но принадлежу. Я вещь, и мне это нравится. Точнее, я рыба. Буль-буль. Карасю так нельзя, не положено, но я так хочу и так будет. Меня изгонят из семей и всех прочих стай карасей точно-таких-же-как-и-я. Но только внешне. Внутренне я страдаю от любви к акуле и хочу, чтобы она меня сожрала. Так будет проще. Я думаю. И не потому, что акула не полюбит меня, а потому, что я предпочитаю скорее умереть, чем быть счастливым карасем или кем бы то ни было. Мазохист. Пять ноль-ноль. Вдох. Боль практически утихла, остался лишь осадок. Но остатки боли меня не волнуют, и я вдыхаю еще сильнее, глубже, чтобы прочувствовать ее. Каждой клеточкой сердца и легких. Пусть она отдает в сердце. Пусть бьют капли. Капли моего терпения, и я тут же взбесился, когда боль снова стала слишком слабой. Ненавижу! Пусть бьет в сердце, по почкам, ребрам – да куда угодно. Лучше уж это. Капли – это такая прелесть. Особенно капли дождя. Ливня. Большие, сильные, на ветру сбивающие с ног буквально. Господи, это такая прелесть… Как я люблю ливень. Находиться бы под ним вечно, распяв руки и наслаждаться бьющими тебя в ребра, по груди и в сердце дождинками. Точным ударом в сердце самой сильной каплей. И это… Такая утопия. Утопаю. Тону. Это единственная утопия, которую я обожаю. Остальная просто губит и душит меня, как херов огонь. Я огонь. Я горю. Горю под дождем и не тухну. Я жду, когда эти капли начнут попадать на меня. И эти капли – она. По частям, врассыпную – как угодно. Она пришла сюда, чтобы потушить меня. Она пытается, старается, однако я горю и ничего не могу с собой поделать. Как будто невольно так выходит. Я жарок, красив, опасен. И вот эта черт-возьми-опасность меня угнетает. Так хочется поскорее потухнуть от ее сильных, несчастных попыток. Мне будет больно. И это хорошо. Я это люблю. Почему, кем бы я ни был, все время она причиняет мне боль? Мы существуем так по-разному и так одинаково. Она это делает неосознанно – или осознанно – делает мне приятно. Может, за это я ее и люблю? А еще я люблю грустный рок, люблю всю эту музыку, где барабаны бьют в такт каплям дождя… В слова не вслушиваюсь, вслушиваюсь в удары своего сердца, капель дождя и ударов по барабанам. Иногда они бьют синхронно, что меня очень радует. Я хочу больше таких моментов, когда она делает мне больнее. А лучше – насмерть. Неужто я действительно так хочу смерти, причем от Лилит? Она бы не стала меня убивать ни за что на свете. Огорчает. У меня начали появляться какие-то уж совсем глупые мысли: если она меня любит, сможет со мной спрыгнуть с крыши. Нет. Что-то совсем не то. Она пусть будет жива. А вот мне нравится боль. Мазохист-мазохист-мазохист… По мне, так поскорее бы наступила агония. Это ебаное состояние мне сейчас нужно больше всего. А оно отступает… Твою мать. Как же я ненавижу моменты, когда боль проходит, угасает, а тем более, если она была сильная. Вот же блять. По мне, так поскорее бы сгореть. Хотя, как огонь может сгореть? Бред какой-то… Тогда лучше потушите меня. Дождем. Пусть бьют капли. Меня. Пусть-бьют-меня-эти-херовы-капли. Потому что я так хочу. Потому что Лилит так хочет. Неосознанно, но хочет. Потому что, блять, хочет! И мне было бы проще утопиться, исчезнуть, потухнуть – надеюсь, это хотя бы больно, – чем убрать озорные похотливые огоньки из нужных – нужных, блять, – глаз Лилит. Потому что так нужно. Потому что без них я ее с трудом распознаю среди тысячи таких же дождей. Ее капли будут особенными. Они будут предназначены только для меня. Просто-потому-что-так-надо-херова-ты-дура. И я больше никому и никогда не позволил бы себя потушить. Я горю для нее. Она капает для меня. Шесть ноль-ноль. Знаешь, Лили, хотел бы я знать, о чем ты сейчас думаешь, херова дура. Хотя, разве дуры о чем-то думают? Поверьте, да. У этих баб такая каша в голове, вот и идите к ним на побегушки, а у меня есть она – такая загадочная, что все вокруг загадила; такая красивая, что когда ее вижу, начинает сосать под ложечкой; такая умная по-своему, философская стерва, кокетка. И кому я, кроме нее, нужен? А кому она нужна, кроме меня?.. Я еще здесь, я здесь. Я жив. Но это только пока. Дайте яду. ДАЙТЕ ЯДУ! Пусть он действует медленно, разливаясь по каждой моей ебаной хромосоме, клеточке, молекуле, атому. Пусть отравит каждый участок сердца, легких, почек, печени, других органов, не останавливаясь. Пусть отравит. Потом наступит агония, и я, наконец, вдоволь насладившись мазохистским удовлетворением, болью, просто закрою глаза. Слыша всхлипы Лилит. Впиваясь своим почти мертвым разумом в ее мозг. Чтобы, сука такая, навсегда в памяти отложилось, запомнилось. И я надеюсь, что этим ядом она отравит меня сама. Неосознанно или осознанно – неважно, хотя хотелось бы первое. Убивать родных тяжко, наверное, да?.. Я не знаю. Я не понимаю. Но хочу, чтобы это со мной сделала Лилит. Она прекрасна. Ей можно. Мне нужно. Я бы заставил, но тогда, взглянув в ее бездонные серо-зеленые глаза, я бы не увидел тех огоньков озорства и кокетливости, и я бы умер. Вот так просто. Без боли и страданий. Как от взгляда Василиска. Шпак – и все. А я не хочу так. Хочу зарыдать от боли, чтобы прям искры из глаз от кольнувшего в сердце удара полыхнули на несколько секунд, и я бы пролежал, как под наркозом, пару секунд. Всего пару секунд, не осознавая реальности – мне бы этого вполне хватило. Мир не делится на плохих или хороших. Он делится на мазохистов и не выносящих боли. Первые хотят умереть, а вторые мечтают быть счастливыми. Помните, мазохисты – не только развратники. То есть, этот принцип относится не только к сексуальным предпочтениям, но еще и к душевному состоянию. Вот я, например, меньше мазохист в постели, а больше по жизни. И мне это… нравится? Нет, скорее нет. По-другому не выходит, таким уж вышел. Нет… нет, блять, не ВЫШЕЛ. Если и раньше у меня были наклонности мазохиста, то относительно постели. А теперь я страдаю этим. Душевнобольной. Физически здоровый. Правильно у нас называют таких психами. Я псих, потому что от латинского «психо» - душа. Душевнобольной. Телесно здоровый. Эротически неуравновешенный. Ненасытный болью. Или болью ненасытный. Это уже как вам нравится, так и называйте. Я буду ждать. Ведь должно же, в конце-то концов, прийти время для моей смерти. Я хочу болезненную. От Лилит. Но ей об этом лучше не знать. Ей не знать, а мне – быть готовым к любому моменту. Мои веки тяжко приподнимаются, и я чувствую тут же прохладный ветерок по всему телу. Это дует с балкона. Как хорошо. Ветер – это восьмое чудо света. Как же здесь все прекрасно, все гармонично. Потолок из-за света, падающего с улицы, окрасился цветом индиго. Все остальное с таким же отблеском. Ничего, скоро вставать, я потерплю. Вдох-выдох, выдох-вдох. Все нормально. Боль прошла, пот сошел, Лилит спит, обнимая меня за талию или совсем чуть-чуть ниже. Эх… Семь ноль-ноль. Определенно, пора вставать. Больше я здесь не выдержу.