Незнакомец

Было холодно, но Эмма даже не пыталась согреться. Она думала, что это было бы неплохо – умереть здесь и сейчас, оставив всю суету этого и всех других миров, раствориться в воздухе и стать ветром… Она не думала о Генри сейчас, а если и думала, то была уверена, что Снежка и Дэвид позаботятся о нем лучше, чем это сделала она, бросив его двенадцать лет назад… Но даже об этом она сейчас не жалела. Это лишь тупая констатация фактов колотила у нее в виске. Она не вызывала других эмоций, кроме раздражения. Здесь, лежа на этой – холодной и мертвой – кровати, она хотела думать только о нем. И жалела … Лишь о том, что не успела сказать ему, как сильно его любила… В самую первую минуту пробуждения ото сна она почувствовала это странное ноющее чувство в груди. Как будто оттуда, кто-то дерзко вытащил ее сердце и крепко сжал, силясь раздавить в пепел. Она не могла понять, отчего это. Ей казалось, что она слышала что-то за несколько мгновений перед тем, как открыть глаза… В комнате она увидела Дэвида и Снежку. Они смотрели куда-то на пол, возле двери, где стояла Снежка. Эмма из-за кровати не могла видеть, на что они смотрят. Но ей хватило и выражения лица Снежки, с которым она обернувшись посмотрела на дочь, чтобы это понять… Она вскочила на ноги и, путаясь в длинном платье, которое почему-то было надето на ней теперь, она сделала несколько шагов. И она увидела его. Его. Тело. Мертвое. Тело. Его еще не успели вынести из комнаты. Кажется, она открыла глаза ровно в тот момент, когда он закрыл свои… Она помнила то, что ей снилось очень хорошо. Сначала это были всё ее воспоминания. Реальные. Они быстро мелькали у нее перед глазами, и она словно читала книгу своей жизни. Потом пришли мысли. Она должна была ответить себе на несколько вопросов. Главным из которых был: «Хочет ли она вернуться к жизни?». Тогда она подумала о родителях, о Генри… о капитане… И отвечая, на этот и другой вопрос, она сказала «да». Другим вопросом был вопрос о капитане. Любит ли она его. Сейчас бы она добавила – больше жизни. И ей еще мучительнее захотелось умереть. Хотя, с другой стороны, сейчас она и чувствовала себя мертвой. А в тот момент – наоборот, она почувствовала себя живой. Яркий свет слепил глаза, даже под закрытыми веками и она поскорее открыла их, чтобы увидеть жизнь. Ведь для нее в этом сне прошло гораздо больше времени, чем для всех остальных. Она заново прожила двенадцать лет своей жизни… Киллиан – капитан Крюк. Никакой не Незнакомец. Самый знакомый. Самый родной. Вернулся за ней, чтобы спасти ее от прозябания в Нью-Йорке, чтобы вернуть к семье… Чтобы она спасла их. В первую минуту, когда она увидела его тело, она забыла обо всем другом на свете. Она бросилась было к нему, но Дэвид удержал ее. Снежка кричала что-то, чего Эмма не могла разобрать. В комнату вбежало двое или трое людей. Они быстро вынесли тело капитана. Эмма обмякла в руках своего отца. Он усадил ее на кровать и, сев рядом, обнял. Снежка села с другой стороны и тоже обняла свою дочь. Их вернувшуюся маленькую девочку – Эмму. Как сквозь туман Эмма видела Генри. Он стоял у кресла, на котором до этого сидел, и не знал, что делать. Эмма протянула к нему руку, и он подбежал к ней. Еще не успев толком проснуться, она успела понять только одно – она потеряла своего пирата. Навсегда. Но она не плакала. Она только все шептала «нет»… Потом она вспомнила, почему она здесь и спросила про проклятие. Ей сказали, что это уже не важно. Тогда она спросила, почему он умер. В белой рубашке. Без крюка. И голос. Снежка знала ответ на этот вопрос, но она не знала, как сказать его Эмме. После недолгого молчания, она все же сказала: - Ради тебя он хотел стать прежним. Но, кажется, перестать быть пиратом можно только умерев. Только ночью, Эмме удалось остаться одной. Снежка или Дэвид постоянно были рядом с ней, как и Генри. Но когда наступила ночь, она сделала вид, что заснула и Снежка, поцеловав ее в лоб, ушла. Босиком, лишь накинув на плечи шаль, Эмма вышла из своей комнаты и прошла в комнату, куда перенесли тело Киллиана. На ней больше не было этого ужасного старинного платья, а простая длинная ночная рубашка с завязками на шее. Днем к Киллану ее не пустили. Они думали, что таким образом оберегают ее от новых слез и боли. Как будто от этого можно уберечь. В комнате было прохладно и пусто. Слишком пусто. Даже Брамс, который был здесь весь день, ушел. Должно быть, он вернулся на корабль, чтобы сообщить всем печальную новость. Так или иначе… Окно было открыто, и в комнату проникал не по-летнему холодный ветер. На кровати лежал капитан. Ее капитан. Только. Ее. Капитан. В свете лишь нескольких свечей, что горели, стоя в старинном подсвечнике, на столе, его лицо казалось нормального живого оттенка. И он казался живым. Вот только он не шевелился. На нем была одета белоснежная рубашка, такая, какие любит носить ее отец. «Благородная»- почему-то подумала Эмма. Из-за туч выглянула полная луна, она, не долго думая, зашла в комнату, освещая все ее уголки своим металлическим серебристым светом. Порыв ветра задул свечи. И осталась только луна. Только ее свет… Холодный, безличный, мертвый. Освещенный им, Киллиан уже не казался спящим. Эмма подошла ближе. И каждый последующий шаг был в миллион раз сложнее, чем предыдущий. Потому что она понимала, что когда дойдет до конца – то узнает, что он умер уже наверняка. Наверняка – жестокое слово, рубящее как удар гильотины. И будет знать наверняка… без всяких сомнений – которые еще были, вместе с надеждой – в ее испуганном сердце. На его лице застыла тень улыбки. Как тогда, в тот момент, когда он сказал: «Я падаю, Снежка». Потому что падал он в прежнюю жизнь, в которой он был благороден и был достойный любви Эммы и счастья рядом с ней. Она дотронулась до его плеча и обожглась о холод. Он был как лед. Мертвый, закоченевший труп – больше не капитан. Не. Ее. Капитан. Тогда она легла рядом с ним и положила голову на его ледяное плечо. Здесь в этой - холодной и мертвой - кровати их было двое. Мертвец и девушка, которая еще не успела умереть и жалела лишь о том, что не призналась, что любит его раньше… Где-нибудь в джунглях Неверленда. Где-нибудь в трюме его корабля. Где-нибудь на пустых улицах Сторибрука. Где-нибудь в Нью-Йорке. Она всегда любила его. Сначала не признаваясь самой себе, потом отрицая очевидное. Она не хотела любви. Она боялась любить. Боялась, что ей снова сделают больно. Как в этом постоянном страхе, она не поняла одной истины – капитан не сделает ей больно, потому что любит ее сильнее, чем весь этот мир вместе взятый. И даже сильнее, чем Снежка и Дэвид способны любить друг друга. Он умер, потому что считал себя недостойным ее любви. Но был достоин ее больше, чем кто бы то ни был. Она ведь тоже была когда-то пираткой. Воровала еду в супермаркете и угнала однажды желтую маленькую машину, как пират крадет свой корабль. О, если кто-то кого-то здесь и был недостоин. То не он ее. А она его любви. Потому что бежала от нее, сломя голову. Потому что не позволила себе поверить ему, даже чувствуя эту любовь – еще в Нью-Йорке – еще в тот самый момент, когда Незнакомец в странной одежде поцеловал ее на пороге ее квартиры. Только к чему эти мысли теперь, здесь, в этой – холодной и мертвой – кровати. Что никогда не будет горячей и живой. И Киллиан никогда не коснется своими жаркими губами ее губ и ее тела. Никогда. Прижимаясь сильнее к холодному и мертвому человеку, Эмма старалась как можно быстрее замерзнуть еще сильнее. Как можно быстрее умереть. Сейчас бы подошло что угодно – смерть, обморок и даже сон – чтобы больше не чувствовать этот ужас потери. Но она хорошо выспалась. И сердце ее было крепким. И холод – лишь на первый взгляд холод, на самом деле лишь просто прохладная летняя ночь. Он не способен убить, лишь охладить. Замедлить и без того медленно стучащее время. Эмма слышала еще днем, как Дэвид разговаривал с Брамсом. Брамс говорил, что капитана должны похоронить по законам моря. В белом мешке сбросить в воду, чтобы лишь море владело его душой. Дэвид – и она была благодарна ему за это теперь – сказал, что Киллиана похоронят здесь, на кладбище, рядом с отцом Белоснежки, как человека из их семьи, которым он, к сожалению, не успел стать. Эта была долгая ночь. Но, как и любая другая, она закончилась, и свет луны рассеялся. В окно теплыми косыми лучиками заглянуло солнце. Эмма вздрогнула и почувствовала, что все еще жива. Что сердце ее все так же тихо и медленно стучит. А она, как зверь в клетке, заперта в стенах жизни. Она поднялась на ноги и прошла по комнате, разминая затекшие ноги. Только сейчас она увидела, что у Киллиана не было руки, точнее его крюка. Должно быть, он действительно решил измениться, и его сердце не выдержало. Она ведь говорила ему, что нельзя волноваться. Или не говорила? Или в этом проклятом Нью-Йорке она думала только о том, как от него избавиться. И гнала из сердца прочь просыпающуюся и в отличие от нее все помнящую любовь. - Киллиан,- тихо позвала она. Но никто не ответил. Кто-то толкнул дверь с той стороны, но она не открылась. Эмма закрыла ее на засов, чтобы им не мешали. Чтобы. Ей. Не. Мешали. Умирать. - Эмма, открой сейчас же!- это был Дэвид. Ее любимый отец и друг. Интересно, а где Снежка? Но долго над этим ей думать не пришлось, она услышала и ее голос, умоляющий отодвинуть засов. Эмма посмотрела в окно. Если упасть вниз то – разбиться об острые камни. И умереть. Наконец – умереть. Она почти решилась, но вдруг подумала, что так умрет слишком далеко от него. И вдруг после смерти они не смогут найти друг друга? Она оглядела комнату в поисках чего-нибудь более подходящего – чем падение с высоты -и увидела, что на стуле аккуратно были повешены вещи капитана. Его плащ, его жилет, рубашка. Здесь же на стуле, лежал и крюк. В дверь колотили сильнее. Должно быть, Дэвид уже пытался выбить ее плечом. Бедняжка. У него не получиться. Слишком крепкая была эта дверь. Эмма крепче сжала в руке крюк… И тут она словно начала падать. В какую-то яму отчаяния. Это было странным хотя бы потому, что она думала, что уже находиться на самом ее дне, и еще большего отчаяния просто быть не может. Но эта тоска, что обрушилась на нее, была еще сильнее. И она словно прочитала его мысли, затерявшиеся в холодном металле крюка. Все те, что он успел передумать до того, как сказал «Я падаю, Снежка». До того, как умер. Бедный. Ее. Киллиан. Ее. Лейтенант «Честь». Она подошла к этой – мертвой и холодной – кровати и снова посмотрела на него. В теплом свете солнца он снова казался живым и лишь прилегшим отдохнуть и задремавшим. Она наклонилась к нему. Прежде чем умереть. Она должна его поцеловать. Отплатить ему своим поцелуем за всю его любовь и страдания. Она провела пальцами по его синим губам – всегда таким живым и нежным, даже когда он говорил разные непристойности от которых краснела ее мать, да и сама она частенько закатывала глаза. По его небритым щекам, о которые она хотела бы уколоться сейчас и тысячи раз потом, лишь бы он был живым. По его закрытым глазам. Какого они цвета?- вдруг подумала она, почти в отчаянии. Она не могла это вспомнить. Голубые? Серые? Цвета утренней зеленой волны? В дверь уже колотил не только Дэвид, должно быть, пришли слуги и били по ней чем-то тяжелым, наподобие тарана. Времени не оставалось. Совсем. И она поцеловала его. Холодный поцелуй, соленный от ее слез. Ее сердце сковало холодом. Словно этот холод перешел к ней от его тела. От ледяных губ с соленым привкусом моря или слез… ее слез… его моря… Все смешалось. Она только чувствовала, как сердце словно становиться льдом. Замерзает. Еще немного… Но в дверь колотили сильнее. И засов начинал ломаться. Она резко обернулась к двери. - Убирайтесь к Кракену!- закричала так громко, как только могла,- оставьте меня с ним! В дверь перестали колотиться. Вместо этого она в одну секунду рухнула. Это вмешалась Регина. Еще вчера ее не было в замке – она уезжала куда-то по своим делам. Теперь же она была рядом. И как всегда – теперь – готовая помочь. - Убирайтесь!- повторила Эмма, выставив вперед крюк, готовая убить им любого, кто посмеет помешать ей умереть самой,- убирайтесь все! Легкая волна магии вырвалась из ее груди и отбросила всех назад. Эта же магия поставила на место дверь. Последнее, что Эмма видела, прежде чем дверь захлопнулась – это глаза Снежки. Они умоляли ее не делать этого. Не умирать. - Что здесь происходит, миледи? Голос раздался позади Эммы. Странный голос – одновременно знакомый и нет. Ужас отразился у нее на лице, и зрачки расширились так, что совсем не видно было радужки. В комнате нет никого. Только она и Киллиан Джонс. Ее. Мертвый. Капитан. Резко оборачиваясь, она почувствовала как земля уходит из-под ног. Эти слова произнес капитан. Он садился в кровати и спускал ноги на пол. Эмме с трудом удавалось удержать себя на ногах. Она почти падала в обморок… ну почему теперь, когда она этого уже не хотела?... И она неимоверным усилием воли заставила свои глаза быть открытыми, а черные точки, что уже начинали кружить перед ее взором, убираться к Кракену. - Ты жив!- выдохнула она и бросилась к нему, обнимая его так крепко, насколько у нее хватало сил. - Что случилось, миледи?- тихо спросил он. Она посмотрела в его глаза. Они были серыми, способными менять свой цвет в зависимости от освещения или состояния души. И сейчас они были ярко голубыми. - Ты… не помнишь меня? Он отрицательно покачал головой. - Это не главное,- быстро заговорила Эмма, убеждая в этом саму себя, прежде всего,- главное ты жив, Крюк и теперь все будет хорошо… и я снова завоюю твое сердце,- добавила она с улыбкой. - Крюк? Меня зовут Киллиан Джонс, миледи… - Да, конечно… Как скажешь… только не молчи! Не смей никогда больше молчать! Она плакала и горячие слезы катились по ее щекам, обжигая кожу. - Почему вы плачете, миледи?- сказал он и улыбнулся, пытаясь утешить, и крепко сжал ее руку своей рукой… Эмма не выдержала и поцеловала его. Ей было все равно, что он не помнил. И все равно, что подумает. Ей было просто необходимо поцеловать его сейчас – живого, чтобы забыть вкус его мертвых губ. - Эмма,- сказал он. И она узнала голос капитана. Он подмигнул ей. - Ну не все же тебе изображать Принцессу, потерявшую память,- пояснил он, глядя на ее недоумевающее лицо. - Я не изображала этого!- возмущенно сказала Эмма,- как ты мог? То есть… всю эту ночь, ты был жив? - Всю эту ночь? - Впрочем, нет… ты не мог врать… холодный и мертвый… Крюк, никогда больше не делай этого! - Не делать чего, милая? - Не умирай. - Как скажешь,- кивнул он и, обняв ее, прижал к себе и зарылся лицом в ее волосы. Ее волосы пахли морем… хотя нет… не морем… какими-то цветами из сада Снежки… Тогда почему он подумал о море? Может потому что вспомнил о доме… раньше море было его пристанищем… теперь же его дом, там где она.. Эмма постепенно успокаивалась, чувствуя тепло его тела. Ее сердце стучало медленнее. И магия, которой она все еще держала дверь, постепенно рушилась. И наконец рухнула… вместе с дверью, рассыпавшись на миллионы осколков разноцветного света. И все увидели, как на кровати – живой и горячей – крепко обняв друг друга, сидели двое молодых людей. И солнце играло в их волосах и гладило их по плечам и испаряло последние слезы с их щек.