Каникулы Альфи, или Вознаграждённое любопытство

Занесённый снегом Оксфорд казался совсем игрушечным, словно городок в стеклянном шаре. Первого декабря студент-математик Альфонс де Лаваль сидел на подоконнике в своей комнатушке в общежитии, вертел в руках конверт и всё не решался его открыть. Призрак оказался прав, злость Альфи успела поутихнуть и смениться любопытством, но страх всё равно остался. Уже почти полгода прошло с той ужасной ночи, перевернувшей мирок провинциального Верьера с ног на голову. В местной газетке уже наутро появилась статья о том, как на балу у мэра гости выпили столько шампанского, что стали жертвой коллективной галлюцинации. Но главной загадкой осталось исчезновение Марты Дюбуа. Горожане разделились на два лагеря: одни твердили, что она просто сбежала с заезжим гипнотизёром, другие были убеждены, что стали свидетелями того, как сам Сатана забрал грешницу в ад. Среди первых оказался папаша Дюбуа, среди вторых – его жена, которая, впрочем, быстро перетащила мужа на свою сторону. Они долго осаждали старичка кюре, требуя от него, по собственным его словам, «щёрт знает щего», но так ничего и не добились, кроме обычного «молитесь и кайтесь». Кристиан придерживался версии про гипнотизёра – или, по крайней мере, старался убедить в этом Пьера, чтобы избавить его от вредного влияния бабки и деда. В общем, жизнь в городке потекла тревожно и печально, и даже две поспешно справленные свадьбы не смогли разрядить обстановку. Сам Альфи не сразу осознал всю суть произошедшего, зато, подчинясь некоему внутреннему наитию, выбрал самую верную линию поведения и до самого отъезда в Англию не проронил ни слова, как настойчиво его, главного очевидца, ни расспрашивали о случившемся на веранде ратуши. Да и что он мог сказать?.. Но и тогда, и теперь, спустя долгие месяцы раздумий, он был отчего-то твёрдо убеждён в одном, хотя и не мог доказать это ничем: отец был без сомнения мёртв, и Марта мертва тоже. Ничьё мнение другое его не интересовало и он, несмотря на все обуревавшие его противоположные эмоции, с замиранием сердца отсчитывал дни до назначенной даты. А боялся он только одного: вдруг вся эта история получит банальное, примитивное, реалистичное объяснение – скажем, что отец его соврал и на самом деле просто инсценировал свою смерть, прожил пятнадцать лет под чужим именем да в накладной бороде, а теперь вдруг решил устроить цирковое представление с похищением девицы?! Нет, хуже этого ничего нельзя было представить. И невероятнее этого – тоже. Кому только придёт в голову такая глупость! И Альфи, не медля больше ни минуты, разорвал конверт.

***

– Это что, дождь?! – недовольно воскликнул Альфи, спросонья выглянув в окно поезда, который только что прибыл в Глазго. Сосед юноши, и без того обладавший устрашающе горской наружностью, пробурчал что-то на своём устрашающе горском наречии*, в коем только очень тренированное ухо могло угадать отдалённое сходство с английским языком, выражая, по-видимому, тем самым глубочайшее презрение к умственным способностям человека, способного на подобное вышеуказанному изречение в конце декабря. Альфи решил, что разумнее было бы убраться подобру-поздорову, подхватил чемодан и пулей вылетел из вагона, на ходу застёгивая пальто – впрочем, ему и в самом деле нужно было пересесть на поезд до Эра, чтобы оттуда паромом переправиться на островок Хегг в заливе Клайд. При такой погодке путешествие обещало быть захватывающим. Альфи всю дорогу подкреплял свой дух бессмертными строками из «Сборника правил и советов на все случаи жизни», заботливо процитированными папенькой в прощальном письме, которые гласили: «Всякому известно, что ничто так не способствует развитию человека, ничто не даёт ему лучшего случая к более близкому ознакомлению с природой и людьми и наблюдениям над ними, чем путешествие»**, и всё более утверждался в намерении неукоснительно следовать этому мудрому совету, невзирая на уровень несооветствующих сезону атмосферных осадков. Наконец он достиг своей цели. Кстати о цели: добраться до острова Хегг и было тем самым заданием на зимние каникулы. В загадочном конверте от папеньки оказалось письмо с любезным описанием маршрута и расчётом затрат на транспорт, а также забавный проспектик, извещавший, что замок Лох-Гостли (это название, разумеется, уже встречалось Альфи в его изысканиях в маменькиных бумагах) открыт для публики даже зимой, с девяти до шести кроме воскресений и праздников. Альфи счёл разумным прикинуться простым туристом и не объявлять с порога о своём происхождении из славного рода Макфарлейнов, не дай бог ещё скупые шотландские родственники подумают, что он претендует на наследство или что-то в этом роде! Хотя, когда он впервые увидел замок воочию, он решил, что все родственники, верно, уже умерли от своей скупости: сложно было понять, обитаемое ли жилище пред ним или старая развалина. По крайней мере, название Лох-Гостли казалось очень, очень подходящим. Но дождь всё лил, лил и лил, глазеть было некогда, и Альфи ринулся в бой. Он вскарабкался по холму, а затем почти буквально скатился с него, чудом ухитрившись не измазаться в грязи, и, наконец, постучался в дубовую дверь. Дверь открыл слуга – конечно же, крепкий рыжий парень в поношенном одеянии. – Добро пожаловать, сэр. Вы поглазеть пришли? Так я сейчас миссис Крэнстон позову, экономку, она у нас по этой части. Пальтишко-то снимите, я его сюда вот повешу. Эк далеко-то занесло вас, сэр! Альфи мысленно возблагодарил всех уроженцев Шотландии среди своих школьных и университетских товарищей за то, что теперь он был способен хоть приблизительно понимать смысл речей рыжего парня. Он попытался осмотреться, но из этого ничего хорошего не вышло: в такой пасмурный день темно было бы где угодно, а в прихожей старинного замка, куда, похоже, никто не озаботился провести газовое освещение – тем более. Он попытался хотя бы на ощупь исследовать обстановку, сделал пару шагов и уткнулся в своё же пальто, причём так перетрусил, что уронил его на себя вместе с вешалкой. В таком виде и застала посетителя миссис Крэнстон, любезно явившаяся в компании керосиновой лампы. Они представились друг другу. – Мистер де Лаваль... Странное дело, – миловидная кругленькая старушка подозрительно прищурилась, – слышала я уже это имя где-то. Верно, покойная хозяйка упоминала, да вот припомнить не могу, к чему бы... Впрочем, не хотите говорить, так и не надо. Пойдёмте, сэр, я покажу вам местные достопримечательности, от которых ваша кровь застынет в жилах... или не застынет. И они двинулись вперёд не то по коридору, не то по анфиладе комнат. Повсюду были развешаны картины, портьеры, часы, пистолеты, тарелки, гербы, флаги, рыцарские латы, и миссис Крэнстон хорошо поставленным шёпотом подробно описывала каждый предмет. Альфи узнал много нового о собственном семействе: о том, что клан вёл своё происхождение от графа какого-то там, о том, что символом клана была клюква, о значительной роли клана в поражении при Глазго, а так же о том, что Саймон Макфарлейн всё-таки убил свою жену. Последняя история и навела Альфи на мысль, что пора бы уже спросить про фамильных привидений напрямую, что он, собственно, и сделал – тем более, они как раз подошли к стене, плотнёхонько увешанной всякими разными портретами. Портреты эти показались Альфи вполне дружелюбными и внушающими самые тёплые родственные чувства. – Так вот, – рассказывала экономка, освещая лампой то одно, то другое лицо, – это и есть тот самый лэрд Саймон, что убил свою жену, а вот его жена, которая, не в обиду ей будь сказано... нет, лучше и не говорить. А вот их сын, Роберт, который никого не убивал, а просто под старость с ума спятил. А это... но что с вами, сэр? – Кровь... кровь в жилах стынет, миссис Крэнстон. Из закопчённой рамы на Альфи смотрел... он сам – только в камзоле и пудреном парике. Миссис Крэнстон чуть не ткнула лампой Альфи в лицо. – Ах вот оно что, сэр, – произнесла она торжественно, – это Дэвид Макфарлейн, он очень увлекался генеалогией, да и фамильными привидениями тоже. Очень на вас похож. Думаю, это ваш прадед, сэр. Вы ведь сынок мастера Чарльза, упокой-господи-его-душу, не так ли? – И верно вы сказали, мэм: упокой, Господи, его душу!