Каникулы Альфи, или Вознаграждённое любопытство

Альфи был совершенно обескуражен проницательностью экономки, так что миссис Крэнстон сжалилась над ним и увела его в свою обитель (неожиданно цивилизованное для этого замка жилище с кремовыми обоями и тарелочками по стенам). Пока она отпаивала его горячим чаем из тонюсенькой фарфоровой чашки, Альфи, который совершенно не планировал этого делать, выкладывал ей всю свою историю, не упуская ничего – и сам удивлялся, насколько легче ему от этого становилось. Ещё удивительнее была реакция миссис Крэнстон: про какие бы ужасы он не рассказывал, пожилая леди сохраняла гробовое молчание, олимпийское спокойствие и внимательно-участливое выражение лица – и это было очень мило с её стороны. Наконец, Альфи закончил свою трагическую повесть и выжидающе посматривал на свою слушательницу. «Только бы не побежала за врачом», – пронеслась у него в голове вполне естественная мысль, – «хотя, быть может, именно врач-то мне и нужен, я же почти наверняка совсем спятил». Но, как ни странно, бежать за врачом миссис Крэнстон и не думала. – Да, мой мальчик, это и впрямь ужасно грустная история. Выпейте-ка ещё чаю... или, быть может, принести вам эля или виски? Альфи решительно отказался от горячительных напитков, экономка настаивать не стала. – Ну что ж, – произнесла она, – не думаю, что это чем-то поможет, здесь помочь сложно, но кое-что я могу для вас сделать. Я покажу вам один документ, а вы уж сами решайте, как это понимать. Она подошла к полке и ловким движением фокусника извлекла откуда-то из-за поваренных книг большой конверт. – Поосторожнее с ним только, я специально вложила его в конверт, чтобы не мялся – этому письму лет около сотни будет... Альфи аккуратно вынул пожелтевший листок бумаги (который когда-то был сложен вчетверо, отчего так и грозил развалиться в руках) и начал читать вслух. Я, Дэвид Генри Макфарлейн, пишу сие в назидание моим потомкам, как ныне живущим, так и будущим. Приступаю к написанию сего документа со страхом в душе, ибо то, о чём я намереваюсь поведать, есть Материя, совершенно недоступная человеческому Разуму, и, в попытках описать или объяснить оную, легко впасть в непростительные для христианина заблуждения (поелику я, невзирая на мою репутацию вольнодумца и на царящий ныне век Просвещения, всё ещё христианин). Но довольно предисловий! Я уже взялся за перо, так надо бы воспользоваться им с умом, и да простит мне Господь мои вольные и невольные прегрешения! История нашего древнего рода столь же славна, сколь запутана, и потому я не буду останавливаться на ней подробно. Скажу лишь, что она также полна разнообразных несчастий. И, верно, ещё ужаснее оных несчастий то, что избежавшие их не только не пытаются предотвратить их повторения, но и покрывают молчанием уже случившиеся. Я же имею намерение нарушить сей неразумный обычай и рассказать здесь то, что знаю о подобных случаях, не обойдя вниманием и связанные с ними... нет, не легенды – кое-что я видел и собственными глазами, дети мои. Ещё древний Хьюго Макфарлейн столетий около четырёх тому назад печально скончал свои дни, пав вместе со своей женой жертвою чумной заразы после похода на Англию. Полтора века спустя злосчастная леди Элизабет сошла с ума и утопилась в замковом рву после того, как её супруг, Эдгар, убил, также в умопомрачении, её отца. Мой прадед, Саймон Макфарлейн, как поговаривали, убил первую свою жену. И, наконец, сорок пятый год* принёс нам столько горя, что и словами передать невозможно, потому как я сам был тому свидетелем. Подробно изложу здесь только одну историю – историю моего дяди Роджера, которая, впрочем, с сорок пятым годом не связана вовсе: дядюшка предпочёл не ввязываться в столь масштабные исторические события, хотя никто точно не знает, как это ему удалось. Итак, мой дядя Роджер... чёрт с ним, с дядей Роджером не буду слишком долго останавливаться здесь на его персоне, скажу лишь, что после его смерти стали происходить невероятнейшие события. Я был тогда совсем ещё юнцом, и по своему природному любопытству смог разобраться в них, верно, лучше всех в нашем семействе. И, пожалуй, настало время рассказать об этом. – Да когда он уже перейдёт к делу?! Вот же странный человек! Обещал ведь закончить с предисловиями! – воскликнул Альфи, чуть ли не подпрыгивая на стуле от нетерпения. – Ага, вот, ну это совсем другой разговор... Дядя Роджер погиб на охоте – при том, что ему в своей жизни ни разу не удавалось поймать даже муху, уж не говоря о том, чтобы подстрелить какую-нибудь дичь, – он свалился с коня. Дядя был ещё молод, при том он был старшим сыном и наследником, так что смерть его немало огорчила всех – пожалуй, кроме законной его жены. Её только порядком злило то, что детей у них не было, и поместье должно было теперь, в случае смерти деда, достаться моему отцу (как оно потом и вышло). А через некоторое время у неё появилась и ещё одна причина для злости: то расчёска пропадёт, то пудра рассыплется, то вино разольётся – и всё как будто бы само по себе. Но она как заладила говорить, что это всё призрак дяди Роджера, так и говорила... пока сама не померла. Но в этом-то не было ничего необыкновенного, померла она от простуды, а ужас был совсем в другом. Был у нас один арендатор – Грегори Макдональд, и было у него десять человек детей, а среди них и дочь Мэри, девица небывалой красоты и ангельски кроткого нрава. И вот к ним в самом деле зачастил призрак дядюшки Роджера. Уж чего только не делал бедняга Макдональд, чтобы отвадить его, да разве напугаешь призрака ружьём, чесноком или мышеловкой! А через месяц такой дьявольщины посреди ночи... не буду врать – я иногда сбегал по ночам из замка и, сидя в кустах у дома Макдональда, смотрел, как он гоняется за невидимкой... так вот, посреди ночи дядюшка Роджер явился во всей красе, потом из дверей хижины выскользнула девица, они о чём-то поговорили, взялись за руки – и растворились в воздухе! Альфи бросил быстрый, полный ужаса взгляд на экономку, но она только молча сделала ему знак продолжать чтение. Грегори Макдональд обнаружил меня утром, я лежал на земле без сознания. Доктора говорили, что это было воспаление мозга, и что я остался в живых лишь милостью Провидения. На их месте я бы запретил себе и вспоминать о том, что привело меня в подобное состояние, но, раз уж они этого не сделали, я провёл всё лето, выспрашивая у деревенских старух старинные легенды. Я полагал, что в истории с дядей Роджером и Мэри Макдональд есть нечто романтическое, но всё оказалось не так-то просто. Последняя фраза совсем сбила Альфи с толку. Что же может быть не-романтического в ночных прогулках молодых и интересных джентльменов-призраков с юными красавицами?! А в согласии Марты стать женой призрака? И он недоумённо уставился в следующий абзац. Насколько я понял, в нашем роду многие умершие становились призраками (причём в некоторых случаях вполне осязаемыми, как во многих старинных легендах, и не только нашего рода), и в этом была своя закономерность. Ими не стали такие ужасные грешники, как Эдгар или Саймон, о которых я писал выше, – напротив, наши призраки были при жизни вполне безобидными и немножко несчастными (немножко – ибо и леди Элизабет не попала в сей необычайный список). К моему разочарованию, не все они были молодцами вроде моего дяди Роджера, и не все похищали таких красавиц, как Мэри, – но все они, через месяц ли, год ли, десять ли лет после своей смерти выбирали среди живых человека, которого забирали с собой, и иногда проделывали это с большим эффектом. Трудно сказать, что же было общего в их жертвах, но мне кажется, им не очень-то хотелось жить – во всех легендах они следовали за призраками по своей воле и даже с радостью. Я до сих пор помню то выражение счастья на лице Мэри... Итак, дети мои, вот и вся история. Не думаю, что с таким проклятьем возможно что-то сделать (да и как знать, проклятье ли сие или благословенье?). Мой вам совет – живите счастливо, спокойно, богобоязненно, и не становитесь ни призраками, ни их жертвами. Передавайте этот документ по наследству, чтобы никто в нашем семействе не остался застигнутым врасплох в случае повторения подобного происшествия. Но слишком много говорить об этом тоже не стоит – отчасти потому, что не все люди верят в фамильные проклятия и привидений (я и сам не верил, пока не увидел), отчасти – потому, что мы слишком мало знаем о Потустороннем. Писано в 1777 году от Рождества Христова в замке Лох-Гостли Д. Г. М. – Теперь-то всё ясно как день, – произнёс Альфи после долгой паузы, возвращая бумагу миссис Крэнстон, – и довольно с меня этих призраков. Я уже говорил насчёт пустой могилы, но теперь даже спрашивать не хочется. Это ведь тот писал, что на портрете, мой прадед, верно? Почему же письмо хранится у вас, а не у хозяина замка? И кем он мне приходится, нынешний хозяин? – Ну-ну, юноша, а ещё говорите, что с вас довольно, – вон сколько вопросов задаёте. Сперва хозяином был ваш дядя Роберт, после его смерти – ваша тётушка, мисс Катриона (добрейшая была женщина!), потому что мастер Уильям сгинул где-то в Индии, и вот она померла совсем недавно, после чего поместье перешло вашему... и правда, дайте-ка подумать, кем же он вам приходится... точно – вашему двоюродному дяде, мистеру Огилви. Письмо не у него, потому что он наследовал не по прямой линии, а про вас мне ещё мисс Катриона рассказывала, вот я и решила приберечь его, покуда вы не объявитесь... И успокойтесь, успокойтесь уже, теперь-то всё в порядке. Через два дня Рождество, завтра вернутся хозяева и их племянница, вот наконец-то с семьёй познакомитесь, бедняжечка... Пойдёмте, я покажу вам вашу комнату.