Каникулы Альфи, или Вознаграждённое любопытство

В тот вечер Альфи заснул с мыслью о том, что неплохо бы завязать переписку с Лизеттой. Но, встав утром с постели, он обнаружил, что Лизетта его опередила: под дверь комнаты было просунуто письмецо на розовой бумаге. Альфи поднял его, развернул и прочитал следующее: Я очарована Вами. Когда Вы вышли в сад совершенно преображённым, я на миг потеряла дар речи. Вы красивы, как вампир, и у Вас бездонные глаза, в синих озерах которых я захлёбываюсь... Ах, Вы, верно, считаете меня ветреной и легкомысленной, но, поверьте, это не так. Наши отношения с Жаном были ошибкой, и я давно это поняла. Потому и написала Вам первой, хоть это против всяческого благоразумия – ведь Вы сами, я уверена, не дерзнули бы встать между нами, ибо Вы столь благородны и честны... Я умоляю Вас: если Вы не хотите ответить на мои чувства, ответьте хотя бы на это письмо (впрочем, ответьте в любом случае, заклинаю Вас). Ответ положите в дупло того дерева, что растет у моста, на этом берегу реки. И не пытайтесь встретиться со мной сегодня – мне и так стыдно. Подписываться не стану – Вы и так, без сомнения, догадались. Альфи, без сомнения, догадался, поэтому уже через час в дупле лежало свернутое в трубочку ответное послание: Прекрасная "Незнакомка"! (Могу ли я называть Вас так и дальше?) Признаюсь, Ваше письмо не только чрезвычайно удивило меня, но еще и несказанно обрадовало. Ибо что оно могло бы значить, как не то, что Вы чувствуете то же, что и я? Вы прекрасны, как лунный свет. Позвольте посвятить Вам сии неуклюжие строки: Встрепенулось Сердце во мне И тянется к далекой Звезде. К Деве, что так Холодна, Словно во Тьме Луна. Навек потерял я Сон, С ума Навсегда сведен. Остаюсь осчастливленный вашей взаимностью обожатель. P. S. Вы слишком высокого обо мне мнения, я вряд ли заслужил его. Маменька, например, считает меня идиотом, и я ей верю – она очень умная женщина. Без лишних предисловий приведем ответ Лизетты, который появился в дупле где-то после обеда: Если Вы хотите называть меня "незнакомкой", я не буду возражать. Боже, неужели моя страсть взаимна! Ваши стихи растрогали меня до слез. Я тоже пишу стихи – и вот один из них для Вас: Моя стезя печальна и темна, Уныл мой путь земной, но день придёт, когда Во гроб я лягу, спящей навсегда. Но кто заплачет обо мне? Ужели никогда Не проронит слезу на раннюю могилу Мой ангел, демон мой, любимый, друг мой милый? Нет, не придёшь ты: и в тумане утра Мой дух печальный постучит тебе в окно, И тень минувшего затмит тебе чело. "Мало мне духов и теней, – содрогнулся Альфи, прочитав эти полные безысходности строки, – ещё не хватало, чтобы Лизетта пугала меня в зеркале". Он решил попробовать заставить девушку поскорее переменить тему с помощью каких-нибудь более позитивных стихов, но понял, что загнал своего Пегаса до смерти. Пришлось направиться за вдохновением в библиотеку. Библиотека пансиона была примерно настолько же в плачевном состоянии, как и чулан для спортивных снарядов. Альфи сам не понимал, как в таком фешенебельном заведении, при таком количестве постоянно снующей туда-сюда прислуги все нежилые помещения можно было с тем же успехом использовать под угольные склады и мусорные свалки. Он оглядел всю комнату, но ему было совершенно неясно, с чего начать. Все книги, а их было великое множество, стояли вперемешку: приключенческие романы с теологическими трудами, поэзия – со справочниками по анатомии… С пыльной полки Альфи взял первую попавшуюся книжку, по маленькому формату которой угадывался стихотворный сборник. Он открыл её, и на пол мягко спланировал листок бумаги. 22 июня (отрывок) Ещё одно странное происшествие. В библиотеке нашёл портрет отца, который я не видел раньше. Он был вложен в сборник стихов Бёрнса. Самое странное, что портрет был подписан незнакомым именем – вовсе не «Шарль де Лаваль», а «Чарльз Алан Дэвид Макфарлейн». Может быть, это просто имя художника? Всё равно странно. Теперь мне уже начинает казаться, что лицо в зеркале было лицом моего отца! Скорее всего это просто игра воображения, потому что наука не приемлет привидений. Через пару часов размышлений над странной находкой Альфи наконец вспомнил о своей первоначальной цели визита в библиотеку. Но по сравнению с привидением эта цель показалась ему такой мелкой и незначительной, что он решил вовсе не писать больше стихов Лизетте и ограничиться прозой. Тем более Роберт Бёрнс (пусть даже и в забавном французском переводе) явно не подходил, чтобы красть у него стихи для романтической переписки. Альфи черкнул несколько строк и в который раз за день выбежал из дома по направлению к дубу у моста. Он уже положил послание в дупло и собрался было перейти через мост, чтобы прогуляться по лесу, как вдруг сзади кто-то окликнул его детским голосом: – Сударь, дайте мне конфету… нет, две конфеты, а не то я всем всё расскажу!