Каникулы Альфи, или Вознаграждённое любопытство

Альфи обернулся. На мосту стоял мальчик лет восьми и хитро на него поглядывал. Одет мальчик был добротно и чистенько (вероятно, по случаю воскресенья), но его манеры, судя по первому впечатлению, совсем не соответствовали его блестящей наружности. – Привет, – Альфи, который очень любил детей, слегка наклонился и дружелюбно улыбнулся мальчишке. – Ты откуда? И почему ты здесь один? И что такое "всё" и каким "всем" ты расскажешь это "всё"? И зачем? Мальчик призадумался и доверительно пояснил: – Я Пьер Дюбуа, и я здесь не один, а иду с тётей Мартой из города, потому что мы ходили в церковь, а потом в гости к бабушке и дедушке, не тем с которыми мы с папой и тётей живём, а тем, которые родители мамы, а мама умерла. "Всё" это "всё" и "все" это "все", просто я увидел, что ты кидаешь в дупло мусор, а это плохо. А еще я хочу конфету, для себя и моей тётушки Марты. То есть две конфеты! Улыбка начинала медленно сползать с лица Альфи и тот слегка занервничал. – Но послушай, Пьер, я ведь вовсе не мусорю. Смотри, это письмо, а дупло что-то вроде почтового ящика... Альфи решил наглядно показать, как работает «почтовый ящик» и бросил письмо в дупло, а затем снова достал. Пьеру эта демонстрация, кажется, очень понравилась. – О-го-го! Здорово! А почему ты не посылаешь письма по почте? Ты что, – Пьер сделал страшные глаза и продолжил таинственным шёпотом, – ре-во-лю-ци-о-нер? Мой папа говорит, что всех революционеров надо сажать в тюрьму, а я не хочу, чтобы ты сидел в тюрьме. Но если ты дашь мне две конфеты, я никому ничего не скажу. Альфи понял, что мальчишка так просто не отстанет и решил объяснить всё как есть. – Послушай, Пьер, я вовсе не революционер. Я просто пишу письма своей... невесте. Жан, проходивший мимо соседних кустов (он как раз собирался в город) и уловивший краем уха последнюю фразу, решил остановиться и послушать дальше. – Невесте? – мальчик широко открыл глаза и резко посерьёзнел. – А как ее зовут? Альфи огляделся вокруг, но Жана, конечно, не заметил, и гордо произнес: – Ее зовут Лизетта! Не будем подробно описывать то извержение вулкана, которое произошло в груди Жана, когда он услышал это имя. Полный решимости, он вылез из кустов и приблизился к коварному соблазнителю чужих невест. – Альфонс де Лаваль, вы не... – начал он и Альфи уже мысленно приготовился к скорой смерти, когда из леса послышались крики: "Пьер! Пьер!!! Где ты, негодник? Я говорила тебе не бежать вперед, а ты... Несносный мальчишка, ты еще получишь!". Через несколько мгновений на опушке леса показалась женская фигурка. Она приближалась к реке, и Пьер уже бежал навстречу к ней, раскинув руки и вопя во все горло: "Тётя Марта!". Наблюдая за тем, как Пьер виснул на шее своей тётушки, Альфи совсем забыл об опасности, исходившей со стороны Жана. Он думал только о том, что и сам бы не прочь повиснуть на шее у тёти Марты. Этой тёте было не больше двадцати лет, у нее была тонкая талия, румяные щеки, веселая улыбка, русые кудри и светлое, невесомое платье в цветочек. Поэтому, когда Жан процедил сквозь зубы: "Хватит глазеть, мы с тобой еще не закончили", Альфи даже не сразу вспомнил, по какому поводу назревает разборка. Он почти собрался упасть духом, но тут очаровательная тетушка, спросив что-то у племянника, сама обратилась к молодым людям. – Господа, я прошу прощения, если Пьер вам помешал... – Не волнуйтесь, мадемуазель: напротив, лично мне он оказал огромную услугу, – резко перебил ее Жан, которому хотелось поскорее сделать с Альфи что-нибудь нехорошее без лишних свидетелей. – Что ж, тогда я не буду его наказывать, – улыбнулась девушка. - Но у меня есть одно дело к вашему другу, – она повернулась к Альфи, и тот забыл дышать. – Пьер говорит, что это вы – Альфонс де Лаваль? Если так, то мне нужно поговорить с вами... наедине. Она так мило смутилась и покраснела, что Жан во всех подробностях представил себе, какого именно рода могло быть её дело. А Альфи, что с ним случалось последнее время несколько чаще, чем прежде, взял инициативу в свои руки. Тихо, но твёрдо он заявил Жану, что обязательно поговорит с ним позже, а затем отослал Пьера в пансион, чтобы тот попробовал выпросить конфет у прислуги или у кого-нибудь из немногочисленных пансионерок, застрявших в заведении на каникулах. Наконец они с Мартой остались на мосту одни. Альфи ждал, пока девушка соберется с духом и изложит свое важное дело – говорить что-нибудь вроде "ну давай, выкладывай, что там у тебя" в этой ситуации было как-то неприлично. Он заметил, что Марта совершенно переменилась в лице: она будто бы и хотела, но не могла начать разговор, словно какая-то сила удерживала её. Наконец она спросила, немножко заикаясь: – С-сударь, если я не ошибаюсь, ваш б-батюшка скончался лет п-пятнадцать назад? Как только Альфи услышал про своего отца, его самого прошиб озноб. Шутка ли – так давно умер папаша, никто про него и не вспоминал, и тут на тебе: портрет, отражение, и даже эта милая барышня отчего-то любопытствует на его счёт. Альфи таким же дрожащим голосом заверил Марту в том, что она абсолютно права и с бьющимся где-то под коленками пульсом стал ждать объяснений такому внезапному всплеску интереса к особе его покойного родителя. – Дело в том, что... я видела его, – выдохнула Марта, и дальше заговорила уже спокойнее, ведь самое невероятное она уже произнесла. Альфи даже не удивился этим словам, он догадывался о том, что она скажет что-то в этом роде, и приготовился слушать внимательно. – Это случилось в ночь на пятницу, помните, было полнолуние? Только не смейтесь, – она стыдливо опустила взгляд, – но я... пошла на речку погадать. Есть такой способ, я читала в книжке: надо придти в полнолуние к реке в одной рубашке и с распущенными волосами... Что с вами, вам нехорошо? Альфи настолько живо представил себе эту картину, что ему, напротив, стало очень-очень хорошо, но он только судорожно сглотнул и попросил Марту продолжать рассказ. – Так вот, пришла я сюда, на речку – вон, видите тот камень? Произнесла все слова, какие нужно, и тут явился он. Суженый. Я почти не испугалась, ведь сама его и звала... только он мне тогда уже показался слишком настоящим, вроде как во плоти, и при этом как будто неживым. А на следующий день иду я в город и вижу: навстречу мне он идет, как будто появился на горизонте из воздуха, из дорожной пыли. Меня как к земле прибило: я остановилась, а он посмотрел на меня, шляпу снял, кивнул и пошёл дальше, а там и растворился вдали – я все глядела ему вслед, ничего не могла с собой сделать. Пошла я тогда к кюре и спрашиваю у него: что это я такое видела, святой отец, – уж не дай бог, дьявола сама вызвала?! Он пожурил меня, конечно, за гадание, ведь это грешно все-таки, а когда я расписала ему того, кто мне являлся, он и говорит: "Так ведь это, дочь моя, господин де Лаваль, он уж пятнадцать лет как помер! Как есть, он – и не старый ещё, и высокий, и худой, и волосы рыжеватые, и глаза карие аж на пол-лица – как есть, он самый". Но что делать-то, коли мне мертвец вместо суженого явился? А кюре ничего не говорит - молись только, дескать, и кайся, да и всё на этом. Поначалу у Альфи теплилась надежда, что, быть может, произошла ошибка, и бедняжке являлся какой-то другой призрак, но теперь все сомнения отпали - это и правда был точь-в-точь его отец. Ровно такой, каким его запомнил Альфи в раннем детстве, каким он его видел вчера на том странном портрете... Альфи плохо разглядел лицо в зеркале, но теперь он был уверен в том, что и там был тот же самый призрак. Только зачем же этому беспокойному покойнику вдруг понадобилась Марта? Альфи уже обдумывал, не рассказать ли своей новой знакомой об истории с зеркалом, когда ему на плечо опустил руку Жан, бродивший всё это время где-то неподалеку. Он произнес только четыре слова, но и их было вполне достаточно, чтобы произвести неизгладимое впечатление на соперника: – Я вызываю тебя, подлец.