Каникулы Альфи, или Вознаграждённое любопытство

На следующий день… ну вот, почему нельзя начинать главы, следующие за Очень Важными Событиями, как-то иначе! Тогда начнём с конца. Если бы Альфи знал, к чему приведёт его безудержное желание посоветоваться с умницей Жаном, если бы Жан знал, какие роковые последствия повлечёт за собой этот разговор, они ни за чтобы не пришли утром 25 июня 1862 года в библиотеку пансиона на тайное совещание (опять!). Но на этот раз молодые люди решили собраться «чисто мужской компанией», и именно это стало той самой ужасной, непоправимой их ошибкой. За сутки библиотека изменилась радикально: было видно, что Жан трудился не покладая рук чуть ли не всю ночь, превратив её в достойную штаб-квартиру охотников за привидениями. Он развесил повсюду листки бумаги, на которых в мешанине стрелочек и рисунков ведьм, духов и чертей проглядывали латинские и греческие слова, одним своим видом внушавшие трепет бедному Альфи (хоть он и был человеком науки), а на стол положил череп. – Гипсовый, – Жан, вальяжно развалившийся в кресле, постучал череп… по черепу и жестом пригласил малость оробевшего Альфи сесть в соседнее кресло. – Ну так каковы результаты вчерашней прогулки? Альфи настолько серьёзно и подробно описал другу всё, что видел, слышал и чувствовал, что Жан чуть не уснул сидя, несмотря на то, что поначалу даже пытался что-то записывать во внушительного вида ежедневник – сказалась бессонная ночь, проведённая за уборкой. Он прикрыл глаза и только иногда дул на свою белобрысую чёлку, которая обидчиво хлопала его по лбу в ответ (автор в недоумении, как это, но из песни слов не выкинешь – так оно и было!), ожидая, когда же наконец Альфи скажет что-то действительно интересное или уже закончит свою невыносимо длинную повесть. Но слово «кости» заставило его вздрогнуть и проснуться окончательно. – Что-что ты вот только что сказал? – Кости, – недоуменно ответил Альфи, – кажется, он говорил что-то про свои кости. И что-то про Шотландию, но я недослышал и ушёл… потому что… потому что ушёл. – Да чтоб те… А ну ладно, и это уже неплохо. У тебя есть какие-нибудь гениальные соображения на этот счёт? Альфи замялся и заёрзал в кресле. – Ну гениальных вряд ли… Я тут подумал, что, раз папенька был шотландцем, то он, наверное, хочет, чтобы его кости лежали на родине. О, о, слушай, а может поэтому он и… Что это за шорох? – Где? – Жан прислушался, но всё было тихо. – Какой такой шорох, ничего не слышу, давай дальше рассказывай! Так ты думаешь, что поэтому он тут и бродит? – Ага! – ответил Альфи и буквально расцвёл от гордости за своё, ну так уж и быть, гениальное соображение. – Ну так всё ясно! – Жан вскочил и принялся ходить кругами, размахивая руками от прилива мыслительной энергии. – Нужно помочь ему! Выкопаем кости и перевезём в Шотландию, делов-то! За дверью послышался слабый вскрик и стук. Молодые люди подбежали к двери, Альфи распахнул её… и чуть не задел Марту, которая лежала на полу без сознания.

***

В пансионе вот уже неделю царило настроение, близкое к похоронному. Мадам де Лаваль целыми днями сидела в своём кабинете и только иногда выходила проведать больную. Она пробовала настоять на том, чтобы самой ухаживать за Мартой или нанять сиделку со стороны, но одна из немногих оставшихся на лето воспитанниц, Луиза Гассьон, вдруг взяла это дело на себя и наотрез отказалась принимать чью-либо помощь или установить поочерёдное дежурство. Мадам де Лаваль поняла, что за этим что-то кроется, но даже чистосердечное признание Жана в том. что Лизетта – его невеста и с недавних пор лучшая подруга Марты, не избавило её от подозрений полностью. Оставалось ещё что-то, но что?.. Развлечения за это время, конечно, были, но своеобразные… Когда стало ясно, что дело принимает дурной оборот, послали за врачами. Врачей в Верьере было всего двое: старый доктор – месье Вьё, и молодой доктор – месье Жён. Взгляды и методы их вполне соответствовали их возрастам, поэтому месье Вьё, тщательно осмотрев больную, сказал, что это воспаление мозга, случилось оно от простуды, и лечить его нужно кровопусканием, а месье Жён, едва взглянув на девушку, поставил диагноз «воспаление лёгких», заявил, что это нервическое, и что лучшим лекарством будет холодный душ. Обоих тотчас же выгнали взашей, но уверенности в благополучном выздоровлении Марты от этого ни у кого всё равно не прибавилось. Масла в огонь подлили и родители Марты. Их ещё в первый день оповестили о её болезни и о том, что она вовсе не в том состоянии, чтобы отправиться домой, и предложили навестить её, если им так захочется. Они пробормотали что-то невнятное, вид был такой, будто вопросы жизни и смерти родной дочери не волнуют их вовсе, зато вечером пришёл Кристиан. Было видно, что он очень переживал за сестру, но и осознавал, что пользы от него немного, поэтому он стал просто заходить в пансион каждый вечер справляться о ней. Но в воскресенье на пороге кабинета мадам Инессы вдруг возникли супруги Дюбуа собственными почтенными персонами. Обоим было уже за пятьдесят. Месье Дюбуа, лавочник, выглядел ровно так, как полагается лавочнику, но одет был (ради визита к такой значительной даме) в костюм, а на голове принёс цилиндр; в супруге же его за километр можно было узнать эльзаску – хотя бы по немецкому акценту, и на голове она носила чепец. Они потребовали, чтобы их тотчас отвели к дочери. Мадам де Лаваль самолично проводила их наверх. Увидев Марту в том жутком состоянии, в котором она находилась на четвёртый день своей болезни, оба перекрестились, а мадам Дюбуа трагически возгласила, что её несчастная дочь одержима дьяволом, что есть единственный выход – срочно позвать кюре, и что она крайне удивлена тому, что эта светлая мысль до сих пор никого не посетила. Мадам де Лаваль пожала плечами, но согласилась на такую прихоть, рассудив, что хуже уже не будет, и что мнение родителей больной нужно уважать, каким бы странным оно ни было. Пришёл кюре. Увидев его из окна спальни Марты, Альфи сразу догадался, в чём дело. Он притянул к себе стоявшего спиной к окну Жана и шёпотом изложил ему все свои подозрения, что кюре наверняка призван совершить обряд эзко… экзо…в общем, этого самого, и что его во что бы то ни стало необходимо остановить. – Экзорцизм это называется, Альфонс, - мрачно произнёс Жан. – И не стоит никого останавливать. Может оно и к лучшему. – К-как т-так к-к лучшему? – Альфи немного растерялся. – Ну то есть я тебе поверю, ты лучше знаешь, но давай уходить отсюда не будем и, если что, примем меры? Жан не успел ответить: священник вошёл в комнату в сопровождении мадам де Лаваль и супругов Дюбуа. Лизетта тут же выскользнула за дверь – она обожала готические романы, но до смерти боялась переноса их сюжетов в реальную жизнь. Вообще-то, ей было жутко и выслушивать всё то, что в бреду бормотала Марта, но было ясно, что никто, кроме неё, не должен этого слышать, вот она и согласилась ухаживать за подругой. Кюре был стар. Жутко стар – в детстве Альфи казалось, что ему лет сто, и с годами это впечатление только усиливалось, теперь-то ему точно должно было быть никак не меньше девяноста. Поддерживаемый под руку мадам Дюбуа, он прошаркал к постели, где металась в жару девушка, окинул её долгим, сочувственным взглядом и сказал только что-то вроде «ай-яй-яй». Затем уже без посторонней помощи переместился на безопасное расстояние, порылся в своей сутане, вытащил небольшую чёрную книжку с крестом на обложке и, нацепив пенсне и послюнявив палец, принялся искать то, что ему было нужно. Зрители затаили дыхание. – Экшаршиамуш фе, омниш имундуш шпирифус… – начал он еле слышно и крайне шепеляво. Альфи шёпотом поинтересовался у Жана, будет ли иметь силу обряд, проведённый беззубым священником, на что Жан ответил: «а чёрт его знает!» – им повезло, что никто этого не расслышал. – …домини ноштри… фиби деуш альфишимус… – Это он про меня? – с ужасом спросил Альфи. – Нет, – ответил Жан, – это «императ тиби деус альтисимус», то есть «повелевает тебе бог всевышний». Нашёл время страдать манией вели… Кюре замолчал. Альфи испугался, что сейчас он скажет, что своим шёпотом они всё испортили, но старик только беспомощно обвёл взглядом присутствующих… – Штраница фырфана, – грустно произнёс он и удалился. А ещё через три дня наконец-то наступил кризис. Опасность миновала, и Марта потихоньку пошла на поправку. Но теперь она стала совсем другим человеком...