Каникулы Альфи, или Вознаграждённое любопытство

Марта потихоньку выздоравливала. Теперь она больше не бредила, и Лизетта, наконец-то поддавшись на уговоры, стала всё чаще уступать свой пост приходящей сиделке. Потом в сиделке и вовсе отпала нужда, но Марта, даже встав с постели, всё-таки не стала перебираться домой. Приличий ради, она намекнула пару раз, что поболела, да пора и честь знать, но мадам Инесса и слышать не желала об этом. Она заверила «будущую невестку», что та может гостить в розовой спальне сколько её душеньке угодно – хоть месяц, хоть год, тем более, учитывая напряжённую обстановку в семействе Дюбуа… Этот аргумент показался Марте достаточно убедительным, чтобы больше не поднимать этот вопрос. Не только она сама, мадам Инесса, Жан и особенно Альфи остались довольны таким поворотом событий, но и месье Дюбуа с женой были рады не меньше – они даже сами перевезли в пансион все вещи дочери. И жизнь в вышеупомянутом пансионе потекла тихо и спокойно, как никогда прежде. Где-то в двадцатых числах июля в семействе де Лаваль произошло знаменательное (по крайней мере, для Альфи) событие. Мадам де Лаваль пришлось срочно уехать в Париж улаживать некие бумажные проблемы своего беспорядочного пансиона. Она погрузилась в старомодный почтовый дилижанс, и неразумное чадо её впервые в жизни оказалось в родном доме совершенно без присмотра. Впрочем, руководящую роль тут же захотел взять на себя Жан… – Пробраться в мамашин кабинет и порыться в её шкатулочках? Конечно, я сам обычно стою за решительные меры, сам предлагал прощупать родительницу, но позволь тебе сказать, дружище: Альфи, ты псих. Альфи сделал круглые глаза: притворно-удивлённый взгляд последнее время всё лучше ему удавался. Неплохо у него стал получаться и переход от видимой туповатости к самой что ни на есть настоящей решимости. – Давай договоримся, Жан: ты мне друг и всё такое, но помни, что маменька моя и… и папенька тоже мой! И уж вопрос со шкатулочками я сам… как-нибудь… это… Опять же, какие у тебя есть возражения? Жан принял самый торжественный вид, на который был способен и провёл пальцами по своим светлым волосам, зачесав их назад «а-ля злодей». – Дворянская честь, месье де Лаваль, дворянская честь! Юный месье де Лаваль грустно усмехнулся и ничего не ответил. Жан был парень сообразительный, но вот тут он дал маху, большей глупости сморозить было невозможно. Так что Альфи закрыл за собой дверь библиотеки, оставив Жана наедине с его только что зачатым коварным планом.

***

Кабинет мадам де Лаваль со второй главы ничуть не изменился, так что описывать его заново автору не представляется целесообразным (а попросту – лень). Отметим только одну важнейшую деталь. Дверь кабинета не запиралась на ключ, и при этом в письменном столе было множество загадочных ящичков, которые также на ключ не запирались. Знал ли об этом Альфи или полагался только на удачу – теперь уже сказать трудно, да это и не столь важно, ибо, так или иначе, он беспрепятственно проник в мамашин кабинет, и, подавляя и без того находившуюся на последнем издыхании свою Совесть, принялся методично выдвигать ящики стола, один за другим. Это было не очень-то лёгкое дело: отчасти потому, что приходилось вздрагивать от каждого шороха, отчасти – потому что вот уже девятый… десятый… одиннадцатый ящик, чёрт побери! – а шкатулок-то никаких нет, одни только счета из прачечной! В какой-то момент Альфи это попросту надоело: он бросил своё, казавшееся теперь бессмысленным, занятие, рухнул в мамашино кресло (Совесть его в этот самый момент испустила дух) и уставился на тёмно-зелёные, с высоким содержанием мышьяка обои. И тут… ну что ж, сей приключенческий роман не мог бы называться приключенческим романом, если бы на этих обоях не обнаружилось кое-что весьма интересное! Видал ли ты, дорогой читатель, как в некоторых квартирах счётчик электроэнергии заклеивают обоями? Нечто подобное и обнаружил на стене Альфи, но в те времена счётчики электроэнергии не встречались в домах вовсе (как и сама электроэнергия), так что он понял сразу: это тайник! Однако радость Альфи быстро сменилась отчаянием. Он убедился, что дверца в стенке заперта и с ужасом подумал: а вдруг маменька носит ключ от неё на шее или прячет под подушкой? Но и здесь удача улыбнулась ему (если читатель простит мне столь банальное выражение). Почти бессознательно шаря руками по комоду и полочкам рядом с тайником, под одной из салфеточек, связанных заботливыми руками сестрицы Юлали, он нащупал то, что искал. Дрожащими от нетерпения и всех пережитых к этому моменту столь противоположных эмоций руками он открыл дверцу тайника… и целая сокровищница фамильных артефактов предстала его взору. Альфи, борясь с желанием взяться за свои изыскания не отходя от кассы, всё-таки выгреб из хранилища всё до последней пылинки, перетащил на мамашин стол, и, уже боясь потерять сознание, взял в руки самый внушительный предмет собрания – шкатулку. Какое счастье, что она не закрывалась на замок! Шкатулка, как можно было догадаться уже по тому, что на её крышке были крестиком вышиты розы, предназначалась для ценностей самого сентиментального свойства. Среди сушёных цветов и ленточек сверху лежал семейный портрет – Альфи даже разочарованно похлопал ресницами, так как видел его тысячу раз. Небольшой овальный портрет, выполненный акварелью, изображал семейство де Лаваль в 1843 году – за несколько лет до безвременной кончины папеньки. Сам Альфи был запечатлён розовощёким златокудрым дитятей в возрасте полутора лет, восседающим на коленях у маменьки, Юлали – солидной четырёхлетней барышней в кружевном платьице и капоре. Выражение лица маменьки – озабоченное и печальное, папеньки – отчуждённое и несколько мечтательное, как будто даже легкомысленное. Это был портрет, копия которого уже скоро двадцать лет как стояла на полочке в гостиной. Украдкой разглядывая его иногда, Альфи думал о том, как же всё-таки не повезло ему иметь до такой степени странную семью. Но теперь он быстренько отложил знакомый портрет в сторону, и следующий предмет показался ему несколько занимательнее. Это был маленький круглый медальон, в котором обнаружилась прядь рыжеватых волос (тут Альфи вздрогнул) и два маленьких круглых изображения: одно – маменьки, в столь ранней юности, что она была почти неузнаваемой, и второе – тот самый портрет папеньки, который (ах, как давно это было!) обнаружился в томике Бёрнса. При этом на крышке медальона была выгравирована надпись: «От любящего Шарля де Лаваля его прекрасной невесте» . «Ах Шарль де Лаваль, значит», – подумал Альфи. – «Неужели маменька ничего не знала о Чарльзе Макфарлейне и его пасторском воротничке?». Ему стало жаль суровую мадам Инессу, попавшую в руки коварного шотландского авантюриста. Ещё и имени маменькиного гравировать не стал – мало ли, вдруг сорвётся рыбка с крючка, и медальон пригодится, чтобы ловить другую невесту! Дальнейшее содержимое шкатулки оказалось предсказуемым и не сильно способствующим раскрытию таинственной личности папаши – множество записочек (некоторые – о ужас! – даже на розовой бумаге), начертанных идеально ровным, но абсолютно неразборчивым, ужасающе жирным мелким почерком. Содержание некоторых из них Альфи удалось установить – записочки были вполне в духе сестрицы Юлали, хоть и принадлежали перу её почтенного родителя. Разбирать все он не стал и переключился со шкатулки на более многообещающую стопку пожелтевших бумаг. И они оправдали его ожидания в полной мере – настолько, что мы даже приведём важнейший из этих документов целиком. Уважаемая м-м де Лаваль! (или, вернее, – дорогая невестка!) Вам пишет старшая сестра вашего покойного мужа. Выражаю соболезнования в связи с нашей общей потерей, и, вместе с тем, хочу пролить свет на некоторые обстоятельства, которые, по-видимому, столь долго были скрыты от вас, милая родственница. Для меня было большой неожиданностью узнать из вашего письма, что только теперь, после смерти моего непутёвого братца, вы обнаружили в метрике его настоящее имя и название нашего родового поместья. Впрочем, обстоятельства его смерти, изложенные в вашем письме, не удивили меня нисколько. Смею заметить, что все предполагаемые версии этого события, которые вы приводите, кажутся мне полной чушью, особенно версия о самоубийстве. Не удивлюсь, если брата попросту хватил удар – то же произошло и с его отцом, и с дедом, и с прадедом. Возможно, он был нетрезв. Возможно, он был так увлечён пением своей любимой песни, „Under the Scotsman’s Kilt“*, что свалился в эту вашу треклятую речку и захлебнулся. Что касается его биографии до приезда во Францию – попробую изложить её как можно правдивее. Нас в семье было четверо детей: старший брат – Роберт, второй – Уильям, я – третья и маленький Чарли. Конечно же, домашним прозвищем его было «Красавчик принц Чарли». Он был очаровательным, смышлёным ребёнком. Как водится в лучших семействах, Роберт стал наследником нашего отца и лэрдом острова, Уильям поступил на военную службу, а Чарли пришлось пойти по духовной стезе. Эту стезю он терпеть не мог с пелёнок, однако постепенно, как нам казалось, свыкся со своим положением. Отучившись в Глазго и став пастором, он довольно быстро получил приход на столь диком и отдалённом северном острове, что наш по сравнению с ним казался просто центром цивилизованного мира. Год или два всё вроде бы шло хорошо, насколько это могло быть в таких условиях, – но то была всего лишь иллюзия, которую Чарли заботливо создавал в своих письмах, чтобы не беспокоить нас. Правду первой узнала я, из послания, которое Чарли отправил мне уже из Франции. С ужасом я читала о том, как он проводил всё это время своего «служения церкви» в сплошном разврате, попойках и кутежах с местными забулдыгами – пока церковные старейшины (которые пьянствовали, по правде сказать, не меньше), не пожаловались, наконец, в синод. На это у них была и ещё одна причина – какая-то тёмная история с чьей-то чужой женой. Брат не стал дожидаться приезда проверки и лишения сана, которое, несомненно, должно было за этим последовать. Он оставил прихожанам записку, в которой пожелал им бросить пить и даже любезно предложил кандидатуру нового пастора – однокурсника по семинарии, который однажды чем-то ему насолил, а сейчас как раз подыскивал приход. Во Франции он, благодаря людям из нашего клана, раздобыл поддельные документы и устроился где-то учителем – а дальнейшее вы знаете лучше меня. Замечу только, что Робу и Вилли вся эта история страшно не понравилась, о Чарли они больше и слышать не хотели. А мы с ним переписывались все эти годы, хотя, полагаю, он сжигал мои письма сразу после прочтения. Дорогая невестка, я понятия не имею, отчего Чарли сам не рассказал вам всё это. Не обижайтесь на покойника – он был, несмотря на все мелкие недостатки и нелёгкую судьбу, замечательным человеком, а для меня – любящим братом. Приглашаю вас с детишками съездить к нам, в Шотландию, как только найдёте возможность. Остаюсь заочно любящей вас родственницей, Катриона Макфарлейн. «Как видно, маменька всё-таки обиделась», – подумал Альфи, прочитав письмо, – «иначе я, вместо того, чтобы общаться с призраками и шариться тут в чужих письмах, всё бы давно знал и ездил с маменькой и сестрицей к этой симпатичной тётушке на её остров, или что там». Он уже был совсем готов положить этот поразительный документ себе в карман, как дверь вдруг скрипнула, и на пороге появилась Юлали. Не взглянув на Альфи, она направилась к полочке со своими салфетками и вышивками, но тут до неё внезапно дошло что происходит. Она завизжала. Через некоторое время, придя в себя, сестрица изрекла следующее: – Ну, Альфи… Я всегда говорила маменьке, что тем оно и кончится. Не надейся, что это просто так сойдёт тебе с рук. Марш в свою комнату! Будешь сидеть там, пока маменька не приедет! – Вот ещё! – ответил Альфи, но пошёл именно в свою комнату – не затем, конечно, чтобы сидеть там ещё двое суток, а просто потому, что ему хотелось туда пойти. Через двое суток приехала мадам Инесса.