Каникулы Альфи, или Вознаграждённое любопытство

– Итак, – мадам Инесса устроилась поудобнее в своём кресле, и её зелёное платье слилось с зелёными мышьяковыми обоями кабинета, – заседание семейного совета объявляется открытым. Альфонс-Луи-Жак, расскажи теперь: что тебе понадобилось двадцать седьмого июля сего года в этом кабинете, во время моего отсутствия? И не думай, что тебе удастся увильнуть, или что твои умственные способности послужат оправданием такому возмутительному поступку! Альфи неприязненно покосился на сидевшую рядом с матерью сестру. Он прекрасно знал, что увильнуть не удастся – наверняка Юлали рассказала и про письма, и про шкатулку, и про то, что он осмелился поместить своё недостойное седалище в мамашино кресло… – Ну ладно, расскажу – тем более, что не вижу в этом ничего преступного. Что такого в том, что человек хочет узнать побольше о своём отце, которого почти не помнит? – Здесь Альфи приостановился, чтобы проверить своё предположение – так и есть, маменька, судя по выражению её лица, прекрасно знала, что именно он нашёл в кабинете. – Месяца полтора назад я взял в нашей библиотеке книжку, и из неё выпал портрет отца, но подписанный другим именем… – Книжка… не стихи Бёрнса, случайно? – взволнованно поинтересовалась мадам Инесса. – Да-да, маменька, а что? – Так, ничего особенного – просто это должно было навести меня на мысль уже тогда… Он часто смеялся над французскими переводами Бёрнса, но я и не догадывалась, что… Впрочем, продолжай. – Я нашёл этот портрет, и мне стало интересно, в чём дело – тем более, что вы, маменька, никогда не рассказывали мне толком о папеньке. И… и… – Альфи пытался вспомнить, что ещё он может упомянуть, не затрагивая такие скользкие материи, как призраков и их полную амурных приключений загробную жизнь (если он правильно понял ту сцену на кладбище, конечно). – И я ещё пытался однажды завести об этом речь, но вы, маменька, не стали меня слушать, и мне ничего не оставалось, кроме как самому всё разузнать, даже таким… не очень хорошим путём. – Очень нехорошим путём, сын мой, – уточнила мадам Инесса. – Но знаешь, мой мальчик? Это исключительно моя вина. Альфи не поверил своим ушам и недоуменно захлопал ресницами. Юлали в изумлении воззрилась на мать. Мадам де Лаваль мягко улыбнулась, что было ей как будто совсем не свойственно. – Да, сынок, так и есть. Видишь ли… Постой, ты всё-таки успел прочитать что-нибудь? – Одно письмо от папенькиной сестры. Достаточно исчерпывающее, я бы сказал. – Значит, ты всё знаешь теперь… Так вот, видишь ли, мне всегда казалось, что это не совсем такая история, которую рассказывают детям, чтобы они прониклись уважением к покойному родителю. Всё это пьянство, чужая жена, поддельные документы – в особенности поддельные документы! Учитывая, что даже мне он ничего не рассказывал… В общем, я твёрдо решила не поднимать этот вопрос, а если ты спросишь, делать вид, что твой отец был приличным человеком, как и полагается, и даже ещё более, чем другие. С Юлали было сложнее – она ведь помнит его гораздо лучше, ей было уже лет восемь, когда он умер. Но я твёрдо решила ничего вам не рассказывать, пока вы не подрастёте достаточно, чтобы хотя бы держать язык за зубами. Юлали я рассказала всё сразу после её замужества, а вот с тобой… с тобой вышла проблемка. «Проблемка…» – подумал Альфи, которого объяснения маменьки не очень-то убедили, – «это что же со мной не так, маменька? Магические способности от папаши унаследовал, или ещё что?» – Но Альфи слишком переоценил себя. – Ты, сынок, с детства был странным. Не буду говорить, что думал о тебе наш доктор, месье Вьё, но мне сперва казалось, что это просто унаследованная от папаши дурь. Потом я и вовсе перестала что-либо понимать – ты рос глуповатым, тихим, кисейным существом, совершенно ни на что приличное не похожим. С некоторыми даже более повседневными моментами возникали сложности, что уж тут говорить о хранении семейных тайн! Альфи в этот момент оскорбился до глубины души. Это же надо – всю жизнь старался быть идеальным ребёнком, и тут выясняется, что именно этого делать не надо было! Неужели нельзя было намекнуть хоть лет десять назад? – Ну что ж, главное, что всё наконец разъяснилось и можно прекратить эту комедию. Между прочим сынок, раз уж мы тут решили, что ты теперь взрослый… – Неужели, маменька? – саркастически переспросил Альфи. Мадам Инесса вздрогнула. – Ты сейчас сказал это точь-в-точь голосом покойного Шарля. Не делай так больше. Так вот, раз уж ты теперь взрослый, что там насчёт твоего сватовства? Напоминаю, что двадцатого августа… – Знаю-знаю, маменька. И, раз уж вы внезапно теперь считаете меня взрослым, я скажу откровенно… – Погоди, – сказала, несколько испугавшись слова «откровенно», мадам Инесса, накапала в рюмочку сердечных капель и выпила их залпом. – Можешь продолжать. – Так вот, тут всё не так просто… Тогда, познакомив вас с Мартой, я несколько преувеличил кое-что… Я пока ещё не спрашивал мадемуазель Дюбуа, согласна ли она выйти за меня, и собираюсь сделать это, как только она достаточно поправится… но я совсем не уверен в её ответе, так что прошу не требовать от меня невозможного. – Не уверен… ну что ж. Я подозревала, что тебе не хватило смелости спросить её прямо, так сделай это уже, наконец. И не смей снова воротить тут тайны мадридского двора по этому поводу. Между прочим, предложение твоему отцу я делала сама, так что могу заверить тебя – это не так уж сложно, и уж точно не смертельно. «Не смертельно, как же», – подумал Альфи, покидая кабинет. – «Что-то по папеньке этого не скажешь».

***

Поручение маменьки удалось исполнить через неделю. Всё это время Альфи провёл в размышлениях, которые чуть было вконец не расшатали его нежную психику. Во-первых, выяснилось, что Юлали зашла тогда в кабинет не просто так – её, конечно, подговорил сделать это Жан, объяснив сей некрасивый поступок долгом чести (в том смысле, что читать чужие письма нехорошо). Альфи великодушно плюнул на это обстоятельство – всё равно другого выхода у него не было, дуэль-то они уже проходили. Во-вторых, он действительно был влюблён в Марту (хотя после сцены на кладбище и убил дня три на то, чтобы убедить себя, что это совсем не так). Если бы соблазнявшее её существо было не его родным отцом, пусть даже умершим, а каким-нибудь совсем посторонним призраком, вампиром, да хоть самим чёртом, как всё было бы проще! Можно было бы хоть в лепёшку расшибиться, но победить – разве не так это обычно делается? А тут… водевиль какой-то. И, переходя к деталям, это дурацкое сватовство… Где гарантии, что папаша-призрак не испепелит соперника-сына на месте за такие поползновения? Да и как смотреть в глаза Марте и говорить всё это, когда сам видел, как они там ворковали… Папаше сейчас тридцать пять живых лет, да ещё пятнадцать загробных – итого пятьдесят, а Марте всего двадцать… Боже, какой стыд. Оставался только один способ «сохранить лицо»… только бы не упасть в обморок! Только бы она всё поняла правильно! Его даже не беспокоило, ответит ли Марта «да» или «нет».