Девятое облако

«Хен, ты приедешь?» Хичоль не знал, почему выключил музыку и начал прослушивать сообщения снова. Голос Кюхена, уже порядком пьяный, был не лучшим сопровождением для загородной дороги. Он отвлекал и заставлял думать. «Хен, привези мне еды». Хичоль фыркнул. Все проблемные клиенты казались монашками по сравнению с Кюхеном. «Хен, без тебя скучно». Не хотелось думать о том, сколько он выпил. Хичоль не раз задавался вопросом, когда это началось, но ответа так и не находил. Он оставил Кюхена без присмотра на три месяца – и, вернувшись, получил алкоголика вместо лучшего друга. Шелест пакетов с едой порядком раздражал. Хичоль уже не раз жалел о том, что поддался порыву и скупил едва ли не половину супермаркета – он мог злиться на младшего, но ни за что не оставил бы его голодать где-то в маленькой заднице мира. «Ты же приедешь, хен?» Редкие капли дождя падали на лобовое стекло. Хичоль прибавлял скорость, несмотря на то, что дорога была скользкой. Его раздражала такая погода. Но еще больше раздражало неведение. В одиночестве Кюхен мог сделать что угодно. Пьяный от вина, пьяный от горя. «Хен, приезжай, в моем саду вкусные яблоки. Ты же любишь яблоки?» В отличие от Кюхена, Хичоль терпеть не мог яблоки. Но сейчас его волновало то, что младший мог разнести дом за ночь, из-за чего придется разбираться со вторым владельцем. В том, что возникнут проблемы, можно было не сомневаться – Кюхен никогда не отличался дипломатичностью, если дело не касалось его работы. «Хен, почему ты все еще не здесь?» Такая самонадеянность раздражала. Но с этим ничего нельзя было поделать. Своенравный и невероятно эгоистичный Хичоль слишком незаметно проникся симпатией к взрослому ребенку, который при первой встрече буквально впился ему в сердце своим грустным взглядом. В тот раз относиться к человеку как к работе почему-то не получилось. Получилось только помочь, когда тот был одной ногой в колонии строгого режима, получилось только вытащить его из депрессии, поставить на ноги, заставить работать. Получилось только привязаться, так сильно, что даже отражение в зеркале завидовало. Кюхен был половиной его семьи. «Я не знаю, что мне делать, хен». Половиной сердца. «Побудь со мной, хен». Половиной жизни. «Я скучаю». Половиной. «Прости, я уже не знаю, что говорю. Буду ждать тебя». Была причина, по которой Хичоль не хотел заставлять Кюхена бросить пить. Он боялся, что больше не услышит ничего по-настоящему искреннего. Боялся, что этот ребенок окончательно замкнется в себе и никогда не сможет открыться даже тому, кого очень сильно полюбит. Хичоль знал, что не сможет следить за ним всю жизнь, не сможет когда-нибудь оказаться рядом в нужный момент, не сможет найти в себе силы в очередной раз толкнуть Кюхена в спину. И от этого было неспокойно. Приходилось следить за своим здоровьем, осторожничать на дорогах и не брать ничего опаснее разводов. Хичоль становился лучше ради Кюхена – и в то же время загонял себя в рамки, от которых устал. Он истосковался по убийствам, по суду присяжных, по спасению по-настоящему невиновных, по ссорам с прокурорами, по адреналину, который будоражил кровь, когда ничего не получалось или получалось все. Хичолю приходилось взрослеть, и временами он принимал это как неизбежное, но постоянно отчаянно сопротивлялся. Кюхен делал его одиноким. И в то же время видеть на лице младшего улыбку было дороже всего на свете. Лес посерел от дождя, и затянутое тяжелыми тучами небо не обещало ничего хорошего. От долгой езды устала спина. Навигатор говорил, что осталось совсем немного. Однообразие убивало. Хичоль почти засыпал. На соседнем сидении скопилась горка из банок от холодного кофе и энергетиков. Хичоль почти не спал с того момента, как Кюхен позвонил и ровным голосом попросил разобраться с завещанием. Поначалу старший не видел в этом никакого смысла, но потом понял, что тот просто не хотел оставаться один. Пришлось спешно доделывать большую часть работы, досыпая в пробках и в перерывах в суде, чтобы сорваться сюда, когда Кюхен смог взять отпуск. Впереди показался грузовик с открытым кузовом, и, чертыхнувшись сквозь зубы, Хичоль достал из бардачка еще один энергетик. Лесная дорога была слишком узкой для обгона, поэтому пришлось сбавить скорость, пристроиться сзади и ждать. Грузовик никуда не торопился. Скорее всего, он был просто неспособен разгоняться. Хичоль собрал в кулак все свое терпение. От раздражения, преследовавшего его всю дорогу, начинала болеть голова. И это раздражало еще больше. Ровно до тех пор, пока Хичоль не обнаружил, что в кузове грузовика сидел человек. Парень, в чертах лица которого еще можно было найти что-то мальчишеское. Бледный, с влажными от дождя бардовыми волосами, он жался в угол, прижимая колени к груди, но выглядел при этом так безмятежно, словно погода его ни капли не волновала. - Идиот, - сказал себе Хичоль. Водитель грузовика высунулся из окна и что-то прокричал, вероятно, предложил перебраться в кабину, но парень с легкой улыбкой отказался и, откинув голову, посмотрел на небо. Хичоль задержал взгляд на его рваных джинсах и покачал головой. Неужели ему не было холодно? Хичоль чувствовал холод даже в закрытой машине. Осенний холод. Холод усталости. Холод одиночества. Свой холод, непонятный, необъяснимый, живший где-то в груди уже долгое время, как будто в сердце попал осколок ледяного зеркала Снежной Королевы. Хичоль смотрел на этого парня всю дорогу, не опасаясь быть пойманным, тем более, однообразный лес вокруг ему порядком надоел. Смотрел и мерз. Мерз и смотрел. Это было не самое красивое зрелище в его жизни, но, тем не менее, чем-то оно завораживало. Каплями дождя, застрявшими в волосах, светом, падавшим на худое лицо, легким ветром, забиравшимся под тонкую куртку. Красотой серого осеннего дня. Этот человек был как бардовый лист, готовый вот-вот сорваться с дерева в конце октября. Как лист, который стойко держался, давая отпор порывам сильного ветра, но уже начал отрываться, поддаваться холоду наступавшей зимы. И в то же время в этом человеке было что-то, не связанное с осенью. Что-то, напоминавшее о вечном. Хичоль не привык так много думать о незнакомых людях, если только речь шла не о присяжных, которых ему предстояло убедить. Но сейчас все равно нечего было делать. Лес постепенно редел, заканчивался, редел и заканчивался, как волосы у человека, который очень долго шел по дороге жизни, неизменно ведущей к смерти. Когда впереди показались дома, Хичоль едва не завопил от ликования. Спина ныла все сильнее, а головная боль возвращалась в полной мере как раз в тот момент, когда удавалось полностью о ней забыть. Грузовик остановился, и человек выпрыгнул из кузова. Водитель снова высунулся из окна, показав, что нужно идти прямо, и, попрощавшись, свернул куда-то в сторону. Хичоль закусил губу. У него появилось подозрение, что им с сегодняшним попутчиком нужно было в одно и то же место. Он сбавил скорость почти до необходимого минимума, и поехал наравне с парнем, который, казалось, ничего не замечал. Со стороны это, наверное, смотрелось странно, но Хичолю было наплевать. Он вспомнил слова Кюхена о том, что нужно все время ехать прямо, до тупика, а парень явно не собирался сворачивать, хотя шел довольно неуверенно, постоянно доставая телефон и сверяясь с картой. Когда дом уже замаячил впереди, Хичоль не выдержал и открыл окно. - Ли Хекдже? – довольно громко и без церемоний спросил он, заставив парня вздрогнуть и резко остановиться. И замер сам, вместе со всем миром, в тот момент, когда посмотрел ему в глаза. Взгляд не был таким же, как у Кюхена. Но по какой-то причине точно так же въелся в сердце, оторвав от него пару ненужных и давно забытых ниточек. - Чо Кюхен? – взяв себя в руки, спросил парень в ответ. Ликование почему-то усилилось, но Хичоль не обратил на это внимание. - Нет, - покачал головой он. – Его адвокат. - Адвокат, - повторил Хекдже с таким видом, будто это слово было для него новым. Его взгляд на какое-то мгновение стал холодным, и Хичоль начал опасаться, что произвел неверное впечатление. Но через какое-то мгновение Хекдже протянул руку для рукопожатия. - Ким Хичоль. И его пальцы были ледяными.