Девятое облако

Первым, что Хичоль почувствовал после пробуждения, было тепло. Тепло ощущалось правым боком и частично - кожей живота. Тепло то появлялось, то исчезало над ухом вместе с чужим дыханием. Потом была боль, неприятная, ноющая, заполнившая, казалось, каждую клеточку тела. А потом Хичоль понял, что даже не был пьян. Но, в конце концов, собственное безумие оказалось слишком опьяняющим. Хекдже не спал. Лежал рядом, положив руку на его живот, и, казалось, совершенно не собирался неловко исчезать из кровати, смущенный тем, что между ними произошло. Хичоль не понимал, почему чувствовал себя так... Просто. Почему вместе с болью не пришло никаких угрызений совести. Почему это вообще произошло. - Доброе утро, - сказал Хекдже, и в его голосе не было ничего, что можно было считать подозрительным. - Доброе утро, - повторил Хичоль, подумав, что эти слова каким-то образом стали особенными для них. Хекдже возвращал их Хичолю при любом удобном случае, и почему-то после этого начинало казаться, что все хорошо. Хичоль закрыл глаза, стараясь сдержать образы, которые так ехидно подсовывала ему память, у которой не было никакого стыда. Мыльный вкус воды из ванны до сих пор ощущался во рту, хотя душ после нее был долгим и шумным. - Нет необходимости ничего объяснять, - сказал Хекдже, когда Хичоль открыл рот. - Никаких обязательств. Хичоль кивнул, несмотря на то, что хотел сказать совсем другое. Но так было даже лучше. Лучше не придумаешь. Два понимающих взрослых человека. Так было лучше. Одеяло сползло с плеча, и оно начинало замерзать, но Хичоль не делал никаких попыток сдвинуться, почти наслаждаясь контрастом. Почти наслаждаясь тем, что он мог сравнивать холод с теплом чужого тела. - Никаких обязательств, - повторил Хичоль. Никаких отношений. Только свобода. Приятная, не режущая сердце свобода. - У тебя на спине шрамы, - вспомнив свои ощущения, внезапно сказал Хичоль. Хекдже вздрогнул от этих слов, но все равно остался лежать рядом. - Они мне не мешают, - безразлично сказал он. Повинуясь внезапному порыву, Хичоль накрыл его руку своей. И тепла на животе стало в два раза больше. Шрамов на спине Хекдже было много. Какие-то были тонкими и едва заметными, какие-то имели рваные края, но водить по ним было... Приятно. Хичоль провел полночи, исследуя их пальцами, и это было чем-то вроде их общей колыбельной, которая помогла уснуть после неожиданно горячего безумия. Запястье саднило. Хичоль подумал, что там, скорее всего, был большой и неприятный синяк, который он заработал, ударившись об край ванны, когда наглотался воды в первый раз. Вспоминать об этом было неприятно, но именно тогда произошло то, чего он ожидал меньше всего. Реакция Хекдже была странной. И удивительной. Это было первое объятие, которое Хичоль получил взамен на боль. Долгое, крепкое, бережное. Успокаивающее. - Пора вставать, - сказал Хекдже, по-прежнему не пытаясь пошевелиться. - Пора, - согласился Хичоль и придвинулся к нему ближе. Мобильник нашел свою смерть в ванне и был отправлен за забор через окно. Хичоль подозревал, что они проспали долго, но не знал, насколько именно. Он беспокоился за Кюхена и в то же время в глубине души радовался тому, что младший был не один сейчас. Хичоль чувствовал ревность, когда видел рядом с ним Джоу Ми, но в то же время... Ревновать было невозможно. Он был другим. Из другого мира. Из другой категории. - Больно, - зашипел Хичоль, когда Хекдже начал разворачивать его к себе, но все же перевернулся на бок и позволил себя обнять. Это было странно - позволять кому-то такую близость к себе. Странно - и так... Нормально. Словно ломались какие-то немыслимые барьеры. Хичоль лениво водил пальцами по шрамам, представляя их, исходя из своих ощущений, потому что Хекдже ни разу не повернулся к нему спиной, когда остался без одежды. Сейчас можно было приподняться и посмотреть на них, но Хичолю нравилась эта маленькая тайна. Маленькая ленивая утренняя тайна. Это была колыбельная для них обоих, печальная, вытаскивавшая ненужное прошлое, но успокаиваюшая и мелодичная. В этой колыбельной не было никаких обязательств. Только свобода. Кюхен вздохнул и повернул в замке ключ. Сколько он себя помнил, эта комната никогда не запиралась, даже когда они уезжали отсюда в конце лета. Дядя обходил дом и закрывал каждую дверь, кроме этой. Кюхен знал, что дядя запер ее сам, когда приехал сюда в последний раз. Когда провел свое последнее лето в одиночестве. В комнате пахло пылью, и сквозь плотно задернутые шторы не пробивался дневной свет. Кюхену не нужно было ничего видеть. Он знал, пожалуй, каждый сантиметр этой комнаты. Потому что представлял ее каждый раз, когда хотел куда-нибудь сбежать. Он представлял книжный шкаф, занимавший всю стену, представлял массивный стол со множеством ящиков, стоявший у большого окна, летом обычно распахнутого настежь, представлял, как ветер шевелил страницы толстого дневника, в котором дядя обычно записывал впечатления от своих путешествий, представлял его худую спину, легко оперевшуся на спинку кресла, представлял… Представлял себя не одиноким и невероятно счастливым. Кюхен резко хлопнул по выключателю, напомнив себе, что пришел сюда не за воспоминаниями. Тусклый свет узорной люстры осветил привычный беспорядок на столе, небрежно заправленную кровать, беспорядочно расставленные на полках книги, тонкую куртку, повешенную на спинку стула… Несмотря на слой пыли, создавалось ощущение, что живший здесь человек должен вот-вот вернуться. Кюхен заставил себя зайти в комнату, но тут же прислонился к стене, потому что ноги отказывались держать его. Все было именно так, как он помнил. Дядя ничего не стал менять, хотя знал, что уходил навсегда. Дядя говорил, что в дом, где тебя ждет хотя бы одна открытая дверь, всегда легче возвращаться. Кюхен заставил себя оторваться от стены и прошел вперед, к столу, подавляя желание повалиться на кровать и надолго уснуть, как делал это в детстве, устав за день работы в саду. Сейчас он не мог себе этого позволить. Верхний ящик стола, вопреки обыкновению, не был заперт. Хотя Кюхен никогда не пытался его открыть, он знал, что здесь лежало. Дядя сказал ему об этом только один раз, когда попросил не лезть сюда, потому что здесь были его самые большие сокровища. Фотографии Хекдже. Фотографии, на которые он мог смотреть ночами, представляя себя хорошим отцом. Фотографии, местами размытые из-за пролитых на них слез. Поначалу Кюхен ревновал. Он считал себя лучше призрака, поэтому не понимал, почему дядя говорил о нем с такой любовью. Эта ревность прошла незаметно, когда он привык, повзрослел или просто понял, насколько ребенок с фотографий был важным. Кюхен перебирал их, одну за другой, следил за жизнью одного человека, которому просто обязан был стать родным, и удивлялся тому, как улыбчивый малыш превращался в серьезного ребенка с грустными глазами. Все фотографии были подписаны, и, разложив их на столе, Кюхен понял, что здесь не хватало двух. Пятнадцатилетнего и двадцатишестилетнего Хекдже. Обычно фотографии присылала мать Хекдже, давшая обещание делать это каждый год на его день рождения. Кюхен не знал, что случилось в этом году. Но слишком хорошо помнил, как плакал в трубку дядя, позвонивший ему среди ночи, пытавшийся связно объяснить, что случилось. Тогда Кюхен был слишком маленьким, чтобы понять, но оставался единственным человеком во всем мире, с которым он мог поделиться своим горем. Кюхен так и не понял, что случилось с Хекдже на его пятнадцатый день рождения. Но знал, что эта фотография лежала в какой-то книге, в которой дядя запер свою боль. И не стал ее искать. Кюхен сложил все обратно в ящик и потянулся к дневнику, лежавшему в самом центре. Он часто перелистывал страницы, когда был маленьким, вдыхал их причудливый аромат – дядя все время рассыпал на него специи и разливал кофе или чай – и чувствовал невероятное умиротворение. Этот дневник принадлежал Хекдже. Этот дневник был написан для него. В завещании не было такого пункта, но Кюхен слишком хорошо знал, как дядя хотел бы рассказывать эти истории не только ему. Где-то в коридоре послышались шаги, но Кюхен не придал им никакого значения. Он листал страницы, рассматривая неумелые иллюстрации, которые со временем становились все лучше, вылавливал отдельные слова, вспоминая по ним истории, и улыбался, когда было весело, и плакал… И плакал. Слезы текли по щекам незаметно, падали на бумагу, на пыльный стол или на руки. Кюхен не старался их остановить, только кусал губы от боли, которую причиняла любовь, с которой в этом дневнике была выведена каждая черточка. Кюхен всегда хотел любить кого-нибудь так. Просыпаться с этой любовью каждый день, улыбаться ей, бережно хранить ее в сердце, по кусочкам раздавая другим людям, наполнять ее впечатлениями и тихим одиноким счастьем. Шаги неожиданно раздались совсем близко, и Кюхен успел только захлопнуть дневник, как теплые руки обняли его со спины. Слезы остановились моментально, будто кто-то произнес заклинание. Не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто так бережно прижимал его к себе сейчас. Кто так вовремя обнял и теперь понимающе молчал. Кюхен откинул голову на плечо Джоу Ми, и, накрыв его руки своими, ненадолго закрыл глаза. Любить в такие моменты почти получалось.