Девятое облако

Одна рука Хичоля лежала поверх одеяла, другой он только что зарылся в волосы, пробормотав что-то о продажных судьях. Хекдже наблюдал за ним уже час, и руки почему-то привлекали столько же внимания, сколько и лицо. Глядя на них, Хекдже почему-то вспоминал прикосновения тонких длинных пальцев к своей спине. В этих руках была какая-то магия – помимо того, что они красиво выглядели. Хичоля нельзя было назвать просто красивым. Скорее, красивым в нем было все. От кончиков волос до кончиков пальцев. Глядя на Хичоля, можно было не заметить, как пролетит час, день или вечность. Он не мог быть неподвижным, даже во сне постоянно менял позу. Эта ночь была самой беспокойной в жизни Хекдже, и к утру он даже перестал просыпаться, получив пяткой в колено или открытой ладонью по носу. Отмечал такие неожиданности краем сознания и еще глубже погружался в сон. Но, проснувшись окончательно, заставив себя подняться с кровати и одеться, Хекдже так и не смог уйти из комнаты, потому что в последний момент не поборол искушение и обернулся, чтобы посмотреть на Хичоля. Он очнулся спустя долгое время, когда раскачивался на стуле, обняв руками колени, пришел в сознание, но продолжил рассматривать каждый доступный участок тела. В жизни Хекдже Хичоль был единственным человеком, которого украшали тусклый дневной свет и хмурая пасмурная погода. Он сочетался с ними. Был похож на первый снег. Первый снег, способный вызвать уйму непонятных и неожиданно светлых чувств даже в самый неприятный день. Первый снег, который падал на мокрый асфальт и без сожаления исчезал. Первый снег, холодный, иногда колкий, но так легко тающий в человеческих руках. Это был последний день здесь, и Хекдже радовался, что он начался именно так. Это был последний день здесь, и Хекдже готов был провести его на стуле, желая, чтобы Хичоль спал как можно дольше, потому что магия должна рассеяться, когда он проснется. Заставив себя оторваться, Хекдже достал из кармана мобильник и посмотрел на время. Погода не обещала ничего хорошего, поэтому Хичоль вчера мимоходом обронил, что им придется выехать раньше, чем успеет стемнеть. Хекдже вздохнул, отгоняя желание уволиться и провести здесь всю оставшуюся жизнь. В этом доме, сидя на дереве или развалившись в кресле перед камином, раскачиваясь на стуле, глядя на Хичоля, или перебрасываясь парой слов с Кюхеном, как будто они были знакомы всю жизнь, или словив очередную улыбку Джоу Ми… Именно в этом доме Хекдже обретал спокойствие, долгожданное, безмятежное, хрупкое, но глубокое. Он чувствовал себя сбившейся с курса птицей, уставшей метаться между потоками сильного ветра. Но сейчас можно было сложить замерзшие крылья и, наконец, отдохнуть. Хекдже снова посмотрел на пальцы Хичоля. Они сделали существование шрамов приятным. Таким приятным, что Хекдже чувствовал себя ручным. Готов был отдать себя в рабство, лишь бы получать эти прикосновения каждый день. Спонтанность Хичоля обескураживала. Его свободолюбие, ограниченное ответственностью сумасбродство, в чем-то подростковый взгляд на вещи и неожиданно взрослая серьезность создавали какой-то потрясающий коктейль характера. Оказалось, хватило одной искры, чтобы все взорвалось. И взрыв был невероятным. Неповторимым до такой степени, что от воспоминаний о нем приятно дрожали колени. Хекдже впервые оказался в эпицентре чего-то подобного. А Хичоль выглядел потрясающе умиротворенным – даже в своем беспокойном сне. Хичоль пробормотал что-то снова, и, разобрав отдельные слова, Хекдже подумал, что такие красивые губы обычно давались людям далеко не для грязных ругательств. Сейчас, когда солнце скрылось за плотной завесой из туч, когда ветер то и дело срывал с деревьев последние листья, когда дождевые капли начинали биться об стекло, Хичоль казался каким-то неземным божеством. Живой, пусть и холодный, отчаянный и спокойный, странный, но… Свой. В какой-то момент Хичоль снова начал шевелиться, но замер и резко открыл глаза с паническим видом человека, уверенного в том, что он проспал все самое важное. Хекдже затаил дыхание, совершенно не представляя, что Хичоль собирался делать в следующий момент. Но тот лишь вздохнул и, расслабившись, повернул голову и посмотрел на него так, будто в его присутствии не было ничего странного. - Пора просыпаться, - заметил Хичоль. И в этих простых словах было что-то, делавшее их особенными. Хичоль уже говорил их раньше. Но тогда они не казались такими… Обреченными. - Пора, - спокойно согласился Хекдже. И протянул Хичолю руку. От камина все еще шло тепло, хотя угли в нем едва тлели. Кюхен водил пальцами по едва заметным линиям на красных кирпичах и улыбался воспоминаниям, которые были с ними связаны. Одно проведенное здесь лето выдалось на редкость дождливым, и он камнем выцарапывал солнце там, где, по его мнению, оно должно было быть. Получалось плохо, но Кюхен очень старался, пусть дядя стараний не оценил. - Здорово, да? Кюхен вздрогнул и неловко развернулся, обнаружив, что ноги затекли от долгого сидения на корточках. Хекдже смотрел на него со спокойным интересом, сидя в кресле, которое все негласно приписали ему. Это было любимое дядино кресло, и Хекдже смотрелся в нем так гармонично, как не смог бы никто другой. - Что? – спросил Кюхен, поднявшись, чтобы плюхнуться на диван. - Что есть место, которое хранит в себе столько твоих воспоминаний. - Да, - кивнул Кюхен. – Я не знаю, кем бы я был без него. Больше нигде такого нет. Хекдже пожал плечами и едва заметно улыбнулся. Кюхен терпеть не мог, когда на него смотрели как на ребенка, но Хекдже он был готов это простить. Потому что у Хекдже был такой же взгляд… Такой же взгляд, какой Кюхен любил больше всего на свете. Внутренних сходств было столько же, сколько внешних различий, и Кюхен не смог бы этого объяснить. Возможно, у Хекдже и его отца была одинаково сложная жизнь, сделавшая их такими, какими они стали, но это было очень странно – видеть одинаковые привычки у людей, которые никогда друг друга не знали. Одинаковое тепло во взгляде. Одинаково мягкую улыбку. Одинаковое одиночество. Кюхен взял в руки дневник, который принес сюда и положил на диван, прежде чем замереть перед камином в своих воспоминаниях. В последний раз провел пальцем по корешку и, не глядя, протянул его Хекдже. - Что это? Кюхен хотел сказать, что это могло стать его лекарством от одиночества. Что это могло бы многое ему сказать и многое показать. - Это для тебя. Но Хекдже должен был понять сам. Послышался шорох, и краем глаза Кюхен заметил, что Хекдже замер, разглядывая посвящение на потемневшем от времени форзаце. Там было столько всего, что любой неподготовленный человек мог бы задохнуться. Трогательная просьба простить. Невероятная горечь потери. Искренние слова любви. Кюхен плакал, когда читал это. На лице Хекдже не было ничего. Он просто водил пальцами по строчкам, просматривал их снова и снова, как будто время замерло, как будто не было оклика Хичоля, предупреждавшего, что скоро нужно будет выезжать, как будто эти слова затягивали его все глубже с каждым новым прочтением. - Твой отец любил тебя, - через силу сказал Кюхен. – И он хотел, чтобы ты это знал. Хекдже молчал. Он глубоко вздохнул и начал перелистывать страницы, чтобы отвлечься. Не вчитывался в текст, только иногда обращал внимание на иллюстрации. Наверняка пытался привести в порядок свои мысли. Кюхен не знал, что он чувствовал. Но знал, что он никогда не скажет и не покажет, что чувствует. Это была еще одна одинаковая привычка. - Спасибо, - глухо отозвался Хекдже, когда голос Хичоля донесся с улицы снова. Посмотрев в окно, Кюхен увидел, что Джоу Ми с мягкой улыбкой стряхивал листья с капота машины, сопровождая даже настолько простое действие такой волной тепла, что, казалось, можно было согреться зимой в ледяной пустыне. Эта его особенность поражала и радовала одновременно. Кюхен понимал, что никогда не сможет сделать ничего подобного. Но у него тоже был заряд тепла, предназначавшийся только одному человеку. - Не за что, - сказал Кюхен. И не было способа этот заряд передать. Хекдже поднялся с кресла, тяжело опираясь на подлокотники, будто за один момент постарел на сто лет. По его лицу по-прежнему ничего нельзя было сказать, но пальцы сжимали обложку дневника так судорожно, будто цеплялись за свой последний шанс выжить. Кюхен поднялся тоже и медленно пошел за Хекдже, думая, что делает это только для того, чтобы попрощаться с Хичолем, с которым еще долго не сможет увидеться. Но перед выходом он все же положил руку на плечо единственного родного человека и развернул его к себе, чтобы резко, судорожно и очень неловко обнять. Хекдже был холодным. Хекдже был таким холодным, что Кюхен рисковал замерзнуть сам, несмотря на то, что от личного солнца его отделяла неплотно закрытая дверь. У Кюхена было солнце. У Хекдже был дневник с теплом вложенной в него души и непутевый младший брат, который толком не знал, как это тепло пробудить. Но Кюхен обнимал Хекдже так крепко, как только мог, гладил его по спине, не обращая внимания на промерзшую насквозь тонкую куртку, на дрожь в коленях, на свои непроизвольные слезы. Хекдже неуверенно обнял его в ответ, прижался ближе, словно показывая, что готов был впустить в себя это тепло. Кюхен вспомнил лицо Джоу Ми и его недавнюю улыбку и не смог не улыбнуться сам. У него уже действительно почти получалось.