Cute as a button

Всем привет? Надеюсь, вы меня еще помните: ) Все это время у меня были некоторые проблемы, связанные с психическим и физическим здоровьем, поэтому я в прямом смысле не могла ничего написать, к сожалению. Сейчас все приближается к нормальному состоянию, ну или хотя бы похожему на него, и вот новая глава, немного корявая, но, надеюсь, Вам понравится. Я Вас люблю.хх

Когда в твоей жизни происходит что-либо довольно смущающее, забивающее твою черепную коробку буквально до предела, то это заметно даже невооруженным глазом благодаря нервным и дерганным движениям, неловкому лепету, да и просто бегающему по потолку взгляду, которым ты пытаешься избежать столкновения с той самой шестнадцатилетней компрометирующей персоной, сонно вползающей в кухню с закрытыми глазами и одеялом на худеньких плечах. Томлинсон зарывается ладошкой в пшеничные волосы и взлохмачивает их, становясь похожим на взъерошенного воробья, затем неспешно залезает на холодный барный стул, в то время как мужчина перебирает в голове все итальянские ругательства, начиная с Figlio* и дальше по списку. Несмотря на все свои оптимистичные убеждения и принципы, Стайлс сегодня согласен, что иногда утро добрым действительно не бывает, а идущая в качестве бонуса неспособность прогнать из мыслей HD-картинку дрочащего в твоей постели несовершеннолетнего пациента заставляет приливать кровь не только к щекам, но и ниже экватора. Чертов горящий экватор. Широко зевнув, Луи рассеяно хлопает светлыми ресничками и с хрустом потягивается во все стороны, сладко мурлыкнув себе под нос. Одеяло беспечно соскальзывает с его покрытых россыпью веснушек плеч, а глаза Стайлса непроизвольно проходятся по голой груди мальчика, утыкаясь в резинку чуть приспущенных темных боксер. Блять. Зажмурившись, Гарри тихо бормочет что-то отдаленно напоминающее утреннее приветствие и поспешно отворачивается к шкафчикам, слишком сосредоточенно роясь среди коробок с овсяными хлопьями и чистой посуды. Беззвучное блять, блять, блять, сопровождает каждую с громким стуком поставленную на столешницу чашку, а мгновением позже и рванную веревочку от невинного чайного пакетика, от чего Гарри буквально готов взвыть, но он лишь раздраженно выдыхает сквозь зубы, уставившись на кипятящийся чайник. Черт его дернул посреди ночи сунуть нос в чужую комнату, притом еще и свет включить, тем самым не оставив места дешевым предположениям, а безжалостно кинув в лицо мужчине претворенную в жизнь одну из его эротических фантазий, припрятанных в дальнем ящике. И, кажется, именно сие действо все чаще крутится на повторе в голове, постепенно становясь навязчивой идеей с побочным эффектом в виде вечного и довольно болезненного стояка. Свист чайника отдается тихим отголоском, когда Гарри начинает разливать кипяток по чашкам, абсолютно не задумываясь ни о чем, кроме как о своей «ранней пташке, не получившей червячка». Благослови Господь того, кто придумал широкие домашние штаны и длинные футболки. Хотя узкие брюки— это тоже прекрасно. Особенно такие плотные, ярко-красные и так привлекательно обтягивающие чью-нибудь упругую задницу. Ох, и еще подтяжки, за которые можно потянуть или которыми можно шлепнуть по… — … столу, мистер Стайлс. Нахмурившись из-за внезапно прозвучавшего откуда-то из-за спины окончания собственных слов, мужчина обеспокоенно оборачивается на усмехающегося мальчишку, который наигранно вопросительно вскидывает бровки, покачивая босой ногой. Одеяло неаккуратно обмотано вокруг его тонкой талии, а маленький животик настолько милый, что Гарри чудится, как его тело лопается на миллионы разноцветных порхающих бабочек. Солнце начинает мягко пробиваться через заляпанное оконное стекло, ласковыми бликами очерчивая острые, еще детские ключицы и цепляя весело пляшущие на голубой радужке бирюзовые искорки. Если бы Стайлс был художником, то он бы тот час схватился за краски и мольберт, чтобы навсегда запечатлеть на жестком холсте столь прелестное создание. И он бы ни за какие коврижки никому и никогда не отдал бы эту картину. Томлинсон издает непонятный звук, в ожидании склонив голову, от чего мужчина неловко откашливается в кулак, покрываясь пунцовым румянцем от нелепости собственного поведения. — Что, прости? — почему нельзя провалиться сквозь землю тогда, когда это так необходимо? — И давай без официальных обращений, мы уже обговаривали это, Лу. Натянуто улыбнувшись, Гарри проводит одной рукой по не уложенным волосам, от чего один завиток, словно издеваясь, падает на глаза, пока мальчишка сверкает в его сторону белозубой кривоватой улыбкой и указывает на чашки. — Я говорю, у вас чай растекается по столу. Стайлс ошарашенно округляет глаза, в кой-то веки переводя взгляд на чайник в своей руке, и громко чертыхается, замечая, что он, как полнейший идиот со стажем и медалью на груди за первое место, стоит и льет кипяток в несуществующую третью чашку. Естественно, он уже вылил туда почти всю воду, которая лениво растеклась по всей столешнице и с характерным звуком капает у его ног, одетых в тапочки-зайчики. Под звонкий хохот, мужчина резко ставит на место чайник и быстро разворачивается, чтобы схватить полотенце, но Гарри был бы не Гарри, если бы судьба его оставила с одним лишь разлитым чаем. Слова неудачник и Гарри Стайлс становятся синонимами с каждым прожитым днем, и вряд ли в этом виновата черная кошка или подобная суеверная чушь. Но как бы то ни было, тапочки со скрипом скользят по полу, и мужчина с непроизнесенным матом на губах совершает живописный пируэт, целуя затылком мокрый ламинат и утащив на себя ойкнувшего пациента, за которого он рефлекторно схватился в попытке удержаться. Под прикрытыми веками пляшут неоновые вспышки, затылок гулко ноет с призывом SOS, а прижатое сверху тело угрюмо сопит ему в шею. Гарри так и хочется заплакать, схватить свою карманную Библию и с размаху кинуть её в стену со словами про безбожные издевки, но дурацкое сердце начинает колотиться слишком быстро и оглушающе громко, отправляя кровь в пылающий низ живота. По коже моментально бегут игривые мурашки, спускаясь до самых пальчиков на ногах, а подушечки пальцев горят от соприкосновения с мягкой кожей мальчика, когда Луи сглатывает и ерзает, тяжело дыша. Все бы ничего, и стремящиеся превратить все в шутку фразы так и вертятся на языке, но по голове словно бьет обухом, когда шершавые губы невесомо прижимаются к выступающей венке, а после кончик язычка флиртующе поднимается по ней к самому уху мужчины, очерчивая мочку. И Стайлс действительно посылает собственную совесть на все известные ему направления, позволяя ладоням проскользнуть под резинку чужих боксер и до синяков сжать мальчишеские бедра. Жертвенная клятва, данная Зейну, легкомысленно испаряется где-то в небытие, когда спутанные кудри оказываются сжаты в маленьком кулачке, а Томлинсон мысленно наполняет бокалы шампанским и ликует, простонав едва слышное «Хочу» на ушко мужчине и по-кошачьи выгибая спину навстречу сильным рукам. В конце концов, разум дан человеку, чтобы понять: жить одним разумом нельзя. Люди живут чувствами, а для чувств безразлично, кто прав.** *- Сукин сын. **- «Жизнь взаймы», Эрих Мария Ремарк.