О нас

Постоянное бренчание бокалов действует мне на нервы. Периодически директор произносит очередной, очень важный, тост, и звон разносится по помещению крещендо, и я практически слышу, как скрипят мои зубы. Ты, как обычно, ничего не замечаешь, но постоянно суёшь мне канапе, очевидно, чтобы я даже не подумывал о том, чтобы вякнуть что-то обсценное. На лице у нас вежливые улыбки, которые мы отработали по сто раз на подобных мероприятиях. Не знаю, кто из нас двоих ненавидит их больше, но посещать приходится в любом случае, и лучше уж быть вдвоём против толпы, чем в одиночку. Внезапно ты напргаешься и берёшь меня под руку. Я изгибаю бровь в немом вопросе, но ты не успеваешь ничего ответить, ибо к нам буквально подлетает один из гостей, раскрасневшийся от шампанского и с причёской, которая давно перестала быть подобающей, несмотря на достаточное количество геля. — Я и не знал, что ты здесь! — радостно восклицает он, обращаясь к тебе. Я мужественно держу на лице маску безразличия, хотя мне хочется молчаливо (и не очень) прокомментировать достаточное количество вещей, как, например, что он ведёт себя как подросток в свой четвёртый десяток и что невежливо здороваться лишь с человеком индивидуально, когда его партнёр стоит в... собственно, нуле сантиметров. — Посещение обязательно, всё-таки, — отвечаешь ты, стискивая моя руку сильнее. — Директорату плевать, что не все проекты закончены и сроки, как обычно, поджимают. Даниил (кажется, так его зовут) улыбается ещё шире, и, смею признаться, не думал, что это физически возможно. — Я прислал тебе наброски, видела? Я знаю, что ты сказала, что сделаешь всё сама, но... — Сама-сама, — подтверждаешь ты. — Но всё равно спасибо за вклад. — Мне просто неудобно, ты столько всего сама делаешь, а я... да и сроки действительно... — На тебе тоже висит достаточно, — возражаешь ты, и я прищуриваю глаза. — К тому же… — Ты добавляешь в улыбку сахара. — Ты у нас генератор идей. Преодолевая все физиологические барьеры, он улыбается ещё шире, и едва ли не пыхтит, словно щенок, который вот-вот описается от восторга. А мне хочется одновременно рассмеяться и что-нибудь ударить. Последние недели мы дома только и говорим о том, насколько твой партнёр по последнему проекту бесполезен и мешается, и вот теперь... вот теперь случилось это. — Дико извиняюсь, — не сдержавшись вставляю я, и Даниил смотрит на меня с удивлением, будто только что понял, что я стою здесь (да, так я сразу и поверил, что шкаф вроде меня сложно заметить, особенно на контрасте с твоей тонкой фигурой), —, но нам нужно отойти. Вы же не против? - И, не дожидаясь ответа: — Ну вот и славно. — И я тяну тебя за руку, давая лишь секунду, чтобы кивнуть головой на прощание. Я веду нас через океан тёплых тел, стараясь касаться всех как можно меньше, и, достигнув, наконец, белой двустворчатой двери, толкаю её свободной рукой со всей дури, одновременно выпуская твою ладонь из хватки. На какую-то секунду я радуюсь, что этот идиот не захотел пожать мне руку: пришлось бы искать твою сумку, а, точнее, твои излюбленные салфетки и антибактериальный спрей. Приучила же, господи. — Ну и что это было? — спрашиваешь ты, облокотившись на высокий подоконник. За широким окном-панелью — темнота, разреженная огнями фонарей и посветкой домов и фонтанов. Из меня вырывается восхищённо-злобный смешок. — Ты способна на лесть. Право слово, не видел бы, не поверил! На твоё лицо опускается выражение номер тридцать три: «Этот идиот опять придумал какое-то идиотство, которое заставляет его нервничать, что значит что нервничать буду я». — Нет, серьёзно! — я картинно развожу руками. — Я восхищаюсь тем, как ловко и легко ты поддерживаешь в этом идиоте иллюзию его полезности. — Если ты восхищаешься, в чём тогда проблема? — И как же фетишист во мне желает, чтобы ты использовала воздушные кавычки на слове «восхищаешься». — В том, что ты никогда так не делала мне! — Что я там говорил про подростковость в четвёртый десяток? Забудьте. — Почему нет? Я всегда думал, что ты физически не способна, точнее, физически не обладаешь никакими женскими чарами, но посмотри на себя — у тебя всё есть! — Может, мне никогда не приходилось использовать их на тебе, нет, не думал? — За семнадцать лет? — я поднимаю бровь, чувствуя, как всё раздражение перетекает в то, что я внутренне могу окрестить только любимым словом «амьюзмент». — Хочу тебе сказать, что это неправдоподобно. И что у тебя нет совести. Могла бы хоть раз. Ты сверлишь меня взглядом пару секунд, потом улыбаешься непривычно робкой улыбкой и, протянув руку, поправляешь узел моего галстука, лацкан черного блейзера. — Быть очаровательным это работа, с которой ты справляешься превосходно, и я ни за что не отняла бы её у тебя, — оглашаешь ты, заправляешь выбившуюся прядь волос мне за ухо и направляешь в сторону выхода. Я смотрю тебе вслед, невольно улыбаясь как идиот... и тут в моей голове кликает. Ты оборачиваешься в дверях, и на твоём лице расплывается поистинне чеширская улыбка. — Ты... ты только что... Ты склоняешь голову чуть набок и сгибаешь руку в локте, подзывая меня пойти с тобой. И когда я беру тебя под локоть и веду обратно в зал, я тихо смеюсь, признавая своё поражение.