Made of the moments

- Ты уверен, что это было правильное решение, приятель? - Да. - По твоей физиономии не скажешь, - Крюк чокается бокалом с его кружкой, лениво отпивает ром и облокачивается на барную стойку. - Брось, Дэйв, у тебя еще будет время убивать. - Хватит говорить так, будто я получаю от этого удовольствие! Я отвоевался тридцать лет назад. Крюк щурится и ухмыляется. - Меня не обманешь, приятель, у некоторых это в крови. Он слишком много себе позволяет, этот Крюк. Лезет, куда не просят. Со своим развязным тоном. И не менее развязными замечаниями. Дэвид ничего не отвечает, сердито смотрит исподлобья, но на Крюка такие взгляды не действуют. Он - человек другой породы из другого мира; и даже относительно того мира его порода была инакой. Но со своим оригинальным, хоть и небесспорным чувством чести. Этого не признать нельзя. Нэверленд протянул между ними особую нить, тонкую, но прочную. Можно считать это дружбой. Пожалуй. Всем его друзьям перерезали глотки рыцари Регины, когда атаковали замок, чтобы найти и убить младенца трех минут от роду, а у него даже не было времени их оплакать. Дэвид не нуждался в замене. Она никогда не будет равнозначной. Жизнь распорядилась иначе. Ей нет дела до равнозначности. У них вошло в привычку по вечерам, когда не приходится выслеживать Пэна (а прячется этот паршивец хорошо даже в их маленьком городке и обходит расставленные на него магические ловушки с ловкостью опытного матерого зверя, изучившего повадки охотников в разы лучше, чем эти охотники изучили самих себя) - то есть чуть чаще, чем никогда, сидеть в кафе у барной стойки. Вдова Лукас не одобряет пирата в своем благопристойном заведении для честных граждан, но сурово улыбается, когда гость оставляет чаевые. Крюк пьет ром или бренди, Дэвид цедит кофе, иногда присоединяются Нил с пивом и Тинк с мохито. Порой удается посмеяться. У пирата, что ни говори, есть чувство юмора, которого Дэвид лишен напрочь. - Это явно не то, что мне нужно в крови, - он допивает кофе. - Расслабься, приятель, - Крюк опрокидывает остатки рома и хлопает его по плечу. - Если все правильно, значит, все правильно! Твоя жена не робкого десятка, а уж твоя дочка - огонь-девица. Такая спалит и не заметит! Нет, все-таки ему не нравится Крюк. Не всегда нравится - в такие моменты, как сейчас, например, когда слишком вольно говорит об Эмме, как будто заполучил на нее какие-то особенные права. А Нила он терпит, потому что Нил - отец Генри, и мальчишка, кажется, его полюбил, и ради внука стоит забыть, что Эмме было всего шестнадцать и что она отсидела в тюрьме за выходки этого... этого... "Боже мой, дорогой, кто бы мог подумать, что ты такой ревнивец!" - вот что Снежка сказала, смеясь, когда он поделился с ней всем этим, и просунула ступни между его колен под одеялом. Я не ревнивец, проворчал он, уязвленный ее точным попаданием; когда я хоть раз тебя приревновал! Снежка рассмеялась еще громче, Дэвид шикнул, что она перебудит весь дом, и ее губы немедленно оказались у его плеча. Потом на шее. "Конечно же ты ревнивец, Прекрасный. Я всегда знала, что ты будешь ужасно ревнивым отцом! А теперь давай выставим из нашей комнаты Крюка, Нила и Эмму с Генри тоже..." - мурлыкала она над ухом, и ее ласковая теплая ручка вытворяла внизу такое, что хотелось... собственно, все, что хотелось, он и проделал. К взаимному удовольствию - как всегда бурному и яркому. Что за своими чудовищно высокими, чудовищно толстыми стенами чувствует Эмма, наверное, даже господь бог не знает. Дэвид не сказал бы, что на Нила или на Крюка или на кого угодно еще она хоть раз взглянула, как он смотрит на ее мать. *** Дэвида распирает от радости и гордости. Снежка излучает покой и довольство жизнью. Они сидят плечом к плечу, держатся за руки. Это так невинно, так поэтично, так конфетно-букетно и так по-юношески - держаться за руки. Их переплетенные пальцы уложены на коленях Снежки, скромно спрятанных под строгой прямой черной юбкой, и можно незаметно поглаживать мизинцем ее ладонь. - Госпожа учительница, - рассмеялся утром Дэвид, увидев ее в таком наряде, обнял ее из-за спины и сомкнул пальцы на животе. - Давай назовем его Джеймс Артур. - Как твоего брата? А если это девочка? - поддразнила Снежка. - Даже не думай! - расхохотался он. Состроил грозное лицо. - Даже не думай, не то что вслух не говори! Это мой сын! - Да, - она ласково улыбнулась ему в отражение. - Это твой сын. На этот раз ты заполучишь своего драгоценного мальчика. - Сначала я заполучил тебя, - веско возразил Дэвид. - Это главное. - Ага, - довольно кивнула она. - Много-много раз заполучил... - Не говори так, жена, а то Эмме придется ждать нас еще полчаса. - Всего-то? - Снежка!! Они отправили дочери сообщение и опоздали на сорок минут. А теперь сидят плечо к плечу и колено к колену, и Снежка незаметно пожимает его пальцы своими... ...пока Эмма Свон праведно негодует. Мечет громы и молнии, кружа вокруг родителей так, что колеблются пряди бледно-золотых, как у северянок, волос по бокам. Сегодня ясно, и косые солнечные лучи прорезают ее волосы насквозь. Дева-валькирия, с удовольствием думает Дэвид, вся в мать. - О чем вы только думали! - вопрошает она вновь и вновь и смотрит при этом куда угодно - на оконную раму, которую неплохо бы покрасить, на новые тарелки, расставленные на сушилке, на клетчатую скатерть, на лестничные перила. Только не на родителей. - Да еще сейчас!! Спасибо, что не чем! - Тор, - со вздохом восхищения заключил Дэвид. Он и не ждал, что Эмма умилится и разрыдается от счастья. - Зевс-Громовержец. Только посмотри на нее, я таким не был даже в лучшие годы! - Дэвид, не смешно! - отрезает мисс Свон. - И где ты только понабрался всего этого! Он пожимает плечами. Потом пожимает снежкины пальцы. Только бы она не расстроилась из-за бурного негодования шерифа Сторибрука. Слишком сильно не расстроилась. Ее и так знатно пошвыряло от "У нас будет ребенок, Прекрасный, у нас снова будет ребенок, ты понимаешь?!" - до "Как мы будем жить с этим, если Эмма теперь от нас отвернется? Я так и не сумела стать ей матерью, а теперь у меня нет ни единого шанса!" Чтоб я в последний раз слышал эти глупости, отрезал Дэвид; Снежка, это уже ни в какие... гормоны! Господи, Дэвид, почти восхищенно рассмеялась жена - и от паники не осталось и следа; этого-то ты где понабрался?! - Спроси Регину, детка, зачем она закачала в мою голову всю мировую литературу. Наверно, хотела сделать мою тонкую душевную организацию еще тоньше. Я не жалуюсь. Но Толстого с меня хватит, он... - Дэвид! - Эмма, - Снежка высвобождает одну руку и дотягивается пальцами до просторного серого кардигана дочери, перехватывает карман, потом - эммину руку. - Мы тебя любим. Мисс Свон смотрит на это ласковое и умоляющее пожатие почти беспомощно. - Как вы это... как у вас... Снежка гадала, когда это случилось, и почти была уверена, что после его возвращения с горы. После того жадного несдержанного поцелуя, взволновавшего в ней все, когда накатывало от одного его хриплого сдержанного тяжелого рычания над ухом ("Только тихо, Прекрасный, пожалуйста, тихо, пожалуйста, тихо, пожалуйста, да, еще!"), не говоря уже о том, с каким нежным неистовством он обладал ею. - Ну, - она пожимает плечами, - похоже я забыла свои таблетки в Сторибруке. - Я не про это! - огрызается Эмма. Маленький уязвленный львенок пытается зализать свою раненую гордость. - Там же время стоит на месте, там же не движется жизнь, там же... вы же все время были в лагере... у меня на глаз... Нет! Ни слова про истинную любовь! Я не выдержу больше ни одного! слова! про истинную любовь! Они переглядываются. Нет, радости слишком много, она еще не прожита, даже не осмыслена толком, куда там - уложена и успокоена, она бурлит, плещется, переворачивает в них обоих с ног на голову, расходится волнами, перекидывается на все вокруг... И Эмма сдается. - Вы просто чокнутые, - сердито вздыхает она. - Оба! Снежкины пальцы расслабляются. Попустило, с облегчением думает Дэвид. - Ты - наш первенец, - мягко напоминает он дочери. - У нас может быть хоть дюжина детей, но первенец - только один. Эмма кивает. Трет горло. Оттягивает ворот водолазки. - Это звучит лучше, чем избранная. Поздравляю, - ворчит с отцовскими интонациями, и Снежка раскрывает ей объятия. - Извини, - говорит Эмма матери, скованно обнимая ее. Оборачивается к отцу. - И ты тоже. - Мы тебя любим, детка, - подтверждает Дэвид недавние слова жены и целует дочь в белокурый висок, по привычке придерживая под затылок. Эмма морщится, как если бы пыталась разом спрятать улыбку и слезы. Потом быстро, словно боясь передумать, жмурится и неловко целует из обоих - Снежку в угол губ, Дэвида в скулу. - Я знаю. И отскакивает, как мячик. - Но разве Генри... - Ему больше не нужен Генри, - Голд одергивает рукава пиджака, будто до этого они не сидели безупречно. Даже в собственной лавке необходимо быть на высоте. Особенно в собственной лавке! - Точнее, кое-кто теперь нужен ему гораздо больше, чем Генри. Снежкина рука инстинктивно накрывает живот. Быстрее, чем они оба успевают догадаться о значении сказанного. - А кто ему нужен? - Твой ребенок, - Эмма старается произнести это как можно мягче - и, кажется, вся вкладывается в эти два слова, до донышка, вычерпывает одним махом весь свой запас нежности. - Ребенок, зачатый в Нэверленде. Невозможный ребенок. - Нет, - шепчет Снежка. И бледнеет так, что, кажется, вот-вот рухнет. Дэвид хватает ее под локоть, пока она договаривает тусклым, полумертвым эхом прежнего голоса: - Пожалуйста. Только не это. - Как он узнал? - спрашивает Дэвид. - У стен есть уши, Прекрасный, забыл? Вы же не умеете молчать! - кроваво-красный, как то яблоко, рот Регины надменно изгибается. - Регина, - устало просит он, пока Снежка тяжело приваливается к его плечу и глубоко, с расстановкой дышит, - прибереги свое ехидство для другого раза. Она морщится, но молчит. Снежка все так же, не поднимая головы, с расстановкой дышит ему в плечо, с каждым вдохом реже и реже. - Дайте нам пять минут, - говорит Дэвид. Их оставляют одних - и Снежку прорывает, едва слышится щелчок закрывшейся двери. - Нет, нет! - всхлипывает она, и произносит вслух то, что крутится, ярится в нем, рвет изнутри и заставляет стискивать челюсти. - Только не во второй раз! Только не во второй раз! - Тихо, - Дэвид обнимает ее обеими руками. - Тихо. - Я хочу нормального ребенка! - рыдает она, вцепляясь в его рубашку и повисая на нем. - Простого ребенка, Прекрасный! Обыкновенного! Я всего лишь хочу ребенка, которого мы вырастим вместе! Это же так немного! Это же немного! Дэвид чувствует себя слабым, когда она плачет. Неважно, из-за чего; если она плачет, значит, непоправимое уже произошло, а он не сделал ничего, чтобы предотвратить это непоправимое. Он, который обещал, что будет защищать ее, дважды - держа ее за руки перед алтарем и стоя на коленях перед ее троном. Жизнь только и делает, что мотает обе эти клятвы из одного шторма в другой, мачты треснули, паруса в лохмотьях, судно держат на плаву только упрямство и вера. И любовь. Он целует ее виски, макушку. И ненавидит себя за то, что никак не может уберечь ее от нового горя. Что беда всегда находит лазейку, в которую просачивается тонкой полупрозрачной струйкой, чтобы непроницаемой стеной вырасти прямо перед ними. Между ними. - Тише, прошу тебя. Это наша расплата. Мы не можем быть друг у друга за спасибо. Ты всегда это знала. Снежка кивает. Потом мотает головой. Рубашка на груди пропиталась ее слезами. - Это слишком дорого! - Да, - соглашается Дэвид, - слишком. Но мы пройдем и через это. - Да! - всхлипывает она. - Но я не вынесу еще одной потери на двадцать восемь лет! Я не вынесу! Он встряхивает ее за плечи. Несильно. Так, чтобы заставить ее услышать. - Никто никого не потеряет. Даже думать так не смей. - Не буду, не буду, - она стирает слезы обеими руками, но тут же рыдает снова. - Ты же спас нас тогда, спаси нас теперь! - Мы вас спрячем, - говорит Дэвид - как перешагивает черту города. И только проговорив вслух, осознает значение своих слов. - И разберемся с Пэном.