Made of the moments

Он присылает ей сообщения каждый вечер в десять. "Я люблю тебя, сладких снов". С крошечными вариациями, чтобы было ясно - это не дежурный повтор. Каждый раз пожелание новое. Она читает их в постели в гостевой комнате эмминой квартиры, совершенно не приспособленной для приема этих самых гостей, и отвечает: "Спасибо". Потом начинает добавлять - "И тебе сладких". Иногда спрашивает: "Как дела?" Он пишет что-нибудь успокаивающее - и такое, где не за что зацепиться. Ни единой непродуманной буквы. Ни единого эмоционального слова. Это так не похоже на Дэвида Нолана. Это пугает. Это завораживает. Это нравится. Как-то вечером сообщения нет до полуночи, и Мэри Маргарет крутится с боку на бок, крутит в голове так и эдак все, чего не помнит. В животе у нее растет ребенок, и этому она, несомненно, рада. Она всегда хотела ребенка. Ей так трепетно было смотреть день за днем на Регину Миллс и ее Генри, на Эмму и ее Генри, так теснило в груди при каждом взгляде... Но это ребенок Дэвида Нолана, и вот тут возникают вопросы, на которые, помилуй боже, она не знает ни одного даже самого приблизительного ответа. Сообщения так и нет, она снова крутится с боку на бок, хватает мобильный и набирает первой, помня, что в городе неладно: "Привет. С тобой все в порядке?" Ответ приходит через пять минут - торопливый, с не свойственными ему интернетными сокращениями. "Прости, я тут отрубился. С тобой все хорошо?" Она отправляет растерянное "Да". За пять минут, оказывается, можно не на шутку встревожиться. И, подумав, пишет еще одно сообщение: "Немного волновалась. Не хотела будить. Рада, что ты в порядке. Спокойной ночи". Пэн подтачивает купол над городом, защитная оболочка местами тонка, как сам воздух, тронь ее - и она расползется, истлеет на глазах. По ночам они по очереди стерегут границу и ищут прорехи в защите, их легко заметить даже тому, кто в магии не сведущ, - следы намечающихся пробоин курятся сизым дымком над границей Сторибрука, воздух в них дрожит, как оплавленный, и по деревьям на той стороне проходит волглая рябь. Постепенно пробоины научились находить по гнилостно-сладкому запаху тропического болота. Запаху Нэверленда, запаху застоя и разложения. На острове в полумраке он не был таким явным - видимо, притерпелись. Кто бы мог подумать, что магия может так смердеть, гадливо скривилась Регина, прижала к носу надушенный платочек и огляделась, как если бы искала, где помыть руки. Место, откуда пришла эта магия, прогнило насквозь, ответил Крюк. Он уловил запах первым и распознал без труда. Если Пэн вырвется из города, Снежку некому будет защитить. Дэвид понимает это так ясно, что просыпается как-то ночью в поту от облепляющего с головы до ног липкого ужаса. Регина понимает то же самое, только о Генри. Любой из них, переступив черту, в противостоянии с Пэном будет немногим полезнее мухи. Они возвращаются к этому снова и снова каждое утро, измотанные поиском и заделыванием прорех в куполе, - если, конечно, не проваливаются в те самые липкие муторные сны. Раз Дэвиду снится, как Пэн запускает свою угловатую лапу в грудь Снежки, вытягивая ее яркое, как рубеллит, пламенеющее, пульсирующее сердце, - и он просыпается от того, что Крюк трясет его за плечо. Задыхаясь, стискивает на груди джинсовую куртку. Все еще ощущает за ребрами ледяную руку, настырные шарящие пальцы, вцепляющиеся в сердце, сдирающие с него оболочку-вместилище чувства. Ощущает ясно, как когда снежкино сердце медленно затихало под действием отравленного яблока. Но вокруг не сырой тюремный камень, а широкие окна. Свет вечерних ламп. Они зашли выпить после трудного дня в кафе вдовы Лукас. Даже успели что-то заказать. Судя по полупустым тарелкам, успели еще и начать есть. А вот он, похоже, вырубился прямо за столиком, стоило затылку коснуться мягкой спинки ресторанного диванчика. - Ты в порядке, приятель? - Крюк отстраняется, и Дэвид понимает, что над ним склонились по меньшей мере пятеро. Их лица понемногу обретают четкость. Пират, Этот Нил, Тинкербелл, Руби, Белль. Дэвид встряхивает головой. Подряд три ночи охоты. Он берет след лучше всех остальных вместе взятых - благословенное охотничье прошлое в королевских угодьях! - кроме Руби; но гнилостная вонь перебила волчице нюх, а Пэн из той породы хищников, перед которыми лиса - деревенский дурачок, волк - ласковый ребенок, а ястреб - нежная дева. Его изворотливости хватит запутать десяток егерей, и в самый последний момент след вдруг виляет и растворяется, как и не был. - Да, - поколебавшись, отвечает наконец. - Уверен? - Да. Это просто кошмар. - Ладно, - Крюк возвращается на свое место. - Принеси мне еще рому, крошка! Руби притворно оскаливается на него, обнажая ровные крупные белые зубы, но идет к барной стойке, возится, переставляя с места на место бутылки и стаканы, и возвращается с подносом. - Мы думали, ты отдашь богу душу прямо на этом самом месте, - Крюк с кивком забирает с подноса широкий бокал и с наслаждением делает первый глоток. - Когда ты в последний раз спал? - И ел, - вворачивает Тинкербелл. - Оставьте его в покое, - Руби зажимает поднос под мышкой. - Он же соблюдает правила Прекрасного Принца. Во всех отношениях жив исключительно святым духом. У всех свои ролевые игры. - Бесстыдница, - беззлобно замечает Дэвид, отлично улавливая намек. В голове тяжело звенит. Руби показывает ему язык. - Принеси мне стейк. И двойной эспрессо. - Как пожелаешь, Прекрасный. - О да, Прекрасный, - снова вворачивает Тинкербелл. Да ее бы языком шурупы закручивать! - Краше разве что в гроб кладут. - А ты язва, - не без удивления замечает Дэвид. Тинкербелл посылает ему воздушный поцелуй поверх высокого стакана с мохито. Страсть к зеленому проявляется во всем. - Поживи с мое в компании конченого садиста - и не так заговоришь, - вздыхает фея. Дэвиду есть что сказать о конченых садистах, но в другой раз. Скоро десять. Регина и Голд должны вот-вот прийти с новыми порциями "заплаток". - Я могу тебя подменить, - предлагает Нил. - Все равно сегодня моя очередь. - Тебе стоит выспаться, - дружески кивает Крюк. - Не то чтобы я пекся о твоем здоровье, но Пэн со своими задвигами покажется мне одуванчиком, если придется сообщать твоей жене и дочке, что их муж и отец схлопотал инфаркт от недосыпа. - В другой раз, - начинает Дэвид; стеклянные двери приоткрываются, мешая ему договорить и пропуская в кафе мачеху Белоснежки и своего рода творца этой самой мачехи. Регина, как всегда, безупречно накрашена - пожалуй, ярче обычного, чтобы меньше бросались в глаза следы усталости. Голд не маскируется и откровенно отдыхает мгновение или два, прислоняясь лбом к виску обнимающей его Белль. - Пять, - говорит Регина и ставит на стол офисную картонную коробку. - У меня тоже пять, - Голд открывает деревянную шкатулку. - Разбирайте. Надеюсь, будет достаточно на сегодня. Внутри уже привычные небольшие колбы одинаковой формы, классические, как из школьной химической лаборатории, в каждой из них - несколько сгущенных до подвижной фиолетовой с золотистыми прожилками материи заклинаний. По одному на каждую пробоину. Все просто и проделано уже много раз - отыскать новую, вытащить пробку. Заклинания сами зацепятся словом за слово, звуком за звук, материи сплетутся волокно за волокно, источенные дымящиеся края превратятся в плотное наслоение вроде рубца, который растает через несколько мгновений, и защита выровняется. - И три ловушки, - Голд передает бумажный пакет с "ловцами снов". - Надеюсь, зря не пропадут. Предыдущая дюжина таких с выгоревшими серединами осталась болтаться на деревьях, только жесткие вороньи перья порой полоскало на ветру. Дэвид крутит в руках колбу, в которой клубится, похожий на причудливого китайского змея, сгусток охранных заклинаний. Десять заплат. А если пробоин окажется одиннадцать? Он не может отделаться от этой мысли. И по плотно сжатым губам Регины понимает, что приемная мать Генри тоже не может. - Лебедь о них позаботится, - Крюк хлопает его по плечу. Ему никогда не казалось, что Крюк, называя его дочь "Свон", имеет в виду ее фамилию. - Кто бы о ней позаботился, - мрачно роняет Дэвид. - Она у тебя вроде умеет кое-что, - под убийственным взглядом Этого Нила как ни в чем не бывало замечает пират. - Но она там одна, - Дэвид засовывает колбу во внутренний карман джинсовой куртки. - Мало кто из нас может ей помочь, потому что мало кто может пересечь черту. - Отец все помнил, - замечает Нил, пристраивая свою порцию чар в поясной сумке. - Значит, есть способ пересечь черту без... последствий. - Но не помнил, как колдовать, - отзывается антиквар. Потирает колено. Мерзкий сырой климат. Белль наклоняется к нему, шепчет - наверняка что-то в духе "принести тебе настой из тысячелистника, милый?" - Остается надеяться, что Регина подготовила ее хорошо. - Откуда мне знать, было это хорошо или плохо?! - раздраженно цедит мачеха Белоснежки. - Это уже ее, Прекрасный, а не мое! Откуда я знаю, сумеет ли она противостоять Пэну, когда мы всем городом противостоим ему с трудом! Я тебе что, пророчица? Она переводит дыхание и дергает плечом, как бы извиняясь за вспышку. - Просто убей это, Прекрасный, как только подвернется шанс. - Это - отец Голда, - он чуть оборачивается на антиквара. Лицо у того непроницаемо, как дубовая доска. Не то чтобы Дэвид не согласен. Но он бы говорил потише из жалких остатков имеющегося чувства такта. - Да, я знаю, - Регина пожимает плечами. - Что-нибудь еще? Дэвид благословляет бога за то, что Генри когда-то усыновила именно она. Это малодушно. Но когда на кону жизни жены и сына, он не способен на широту души. - Нет. И я убью его, не сомневайся. Он зачерпывает у барной стойки пригоршню зерен кофе в широкой вазе и ссыпает в карман. - Сгрызешь по дороге, - у выхода Руби под бдительным взглядом бабушки всовывает ему в руки стейк с двумя щедро отрезанными ломтями хлеба в пластиковом контейнера. - За счет заведения, Дэвид. - Спасибо.