Made of the moments

Это ее дом, и он полон перемен, хотя все вещи на своих местах, а новых почти не появилось. Видимо, так ощущается присутствие мужчины, неуверенно думает Мэри Маргарет, оглядывая занавески, полки, стулья, задерживаясь на букете красных хризантем в простой вазе на столе; откуда ей быть уверенной, если она никогда не жила с мужчиной - точнее, жила, но ничего об этом не помнит. Мэри Маргарет надеялась, что память чудесным образом вернется, стоит только оказаться дома, но там, где должны были бы вспыхнуть яркими - или какими придется - красками воспоминания о свадьбе и семейной жизни, по-прежнему было глухо и пусто, ни намека на проблеск. Она видит, как эти пустота и глухота отражаются в глазах Дэвида, и растерянно сминает в кулаке край рукава; потому что из-под этого отражения во взгляде, направленном на нее, всплывает такое, что во рту делается сухо и прогоркло. За спиной откашливается и спешно прощается Эмма, Мэри Маргарет едва успевает махнуть подруге вслед. И не знает куда девать себя в собственном доме, пока Дэвид помогает ей снять пальто, проводит к столу, наливает ей чаю, задает дежурные вопросы, выслушивает дежурные ответы, переносит ее вещи наверх. Мэри Маргарет рассматривает вьющийся над чашкой пар, крутит между пальцами чашку, обжигает подушечки, дует на них, крутит снова. Влево-вправо. Вправо-влево. Нервно заправляет за ухо челку, когда у Дэвида заканчиваются вопросы, потому что ее ответы уже давно превратились в различно интонированное "угу". Мэри Маргарет трусиха в душе. Она всегда становилась смелой, только если жизнь не оставляла ей выбора и времени на раздумия - когда представилась возможность бежать из тюрьмы, когда нужно было спасти Эмму от безумного Джефферсона, когда... когда искали Джона Доу в ночном лесу. Там, среди мокрой травы, перепрелых листьев, в отсыревших туфлях и мокрых до колена джинсах она думала, что ищет свою истинную любовь. Но глупо ожидать бойцовых качеств от школьной учительницы, две трети жизни которой посвящены книгам, урокам и детям. Сейчас жизнь снова не оставила ей выбора, и три недели между смс и несколькими короткими звонками, Мэри Маргарет с облегчением пряталась от реальности, хотя у подруги книг было втрое меньше, а Генри предпочитал видеоигры фильмам. Спасали прогулки; она никогда не бывала в Нью-Йорке - да она вообще нигде никогда не бывала, кроме Сторибрука, - и наслаждалась порой даже возможностью просто читать рекламные вывески и названия улиц - особенно вывески на Таймс-сквер. Из бруклинской квартиры Эммы далековато было до Манхэттена, что не мешало Генри призывать к пешей прогулке по знаменитому мосту - один раз Мэри Маргарет согласилась, но даже в балетках ее едва хватило на треть пути; зато до пляжа было всего два квартала. В нью-йоркском заливе океан определенно был повеселее сторибрукского, хотя и более бурным; осень выдалась теплой, и пару раз Мэри Маргарет удалось погулять по берегу босой, по щиколотку в прогретом песке, пока в нескольких шагах от нее пенились волны, не скованные причалом и свободные от катеров и лодок. Она не без удовольствия продемонстрировала обручальное кольцо парню, попытавшемуся завязать с ней знакомство с вполне ясными далеко идущими планами, потрепала загривок его холеного гладкого шоколадного пса и пожелала удачной дальнейшей пробежки. И почувствовала себя красивой при этом. Простенькое колечко с цирконом устаревшей огранки, похоже, послужило ей помолвочным. Мэри Маргарет не пыталась найти объяснение и ухватилась за первое, которое пришло в голову, - учительница и коп вряд ли могут позволить себе бриллианты. Если Дэвид действительно шериф вместо Эммы. Дэвид Нолан - шериф, куда катится этот мир! Она фыркала и безотчетно гладила плоский еще живот. Статуя Свободы. Центральный парк. Ботанический сад. Собор Святого Патрика. Музей Метрополитен. Пятая авеню - поглазеть, разумеется, а не покупать; хотя от подвижной игрушки с хрустальными разноцветными драконами за баснословную цену удержаться было трудно - и Эмма настояла, что это подарок. К концу третьей недели, когда наконец-то стало можно вернуться в Сторибрук, у Мэри Маргарет голова шла кругом от мегаполиса. О, это был чемпионский забег от реальности. За три недели Мэри Маргарет Бланшард - Мэри Маргарет Нолан? - уяснила две вещи: от Дэвида Нолана она теперь точно не избавится - во всяком случае, легко - и она очень хочет своего ребенка, в здоровье и правильном развитии которого ее заверили в солидной клинике - и отцом которого, как все утверждают, является Дэвид Нолан. Боже. Как они пришли к этому после унизительного для обоих, вороватого расставания под тускло-желтыми фонарями над пустынной полусонной улицей? Интересно, будет мальчик или девочка? Дэвиду Нолану подошла бы девочка, пожалуй. Она помнит его не слишком похожим на мужчин, у которых - как принято считать - рождаются сыновья. Девочку можно назвать Мариной, думает Мэри Маргарет, в память о долгих пляжных прогулках; никакое океаническое имя ей сейчас в голову не приходит... Она успевает подумать все это, пока Дэвид убирает со стола, моет посуду, расставляет по сушилке. Вот сейчас он обернется и... и что? - Мы поженились, потому что я забеременела? Он ничем не выдает себя, но Мэри Маргарет ежит от ощущения, что она ударила его в спину. - Мы поженились, - отвечает Дэвид, медленно поворачиваясь к ней лицом, - потому что ты любишь меня, а я люблю тебя. Спорное утверждение. Несмотря на все смс перед сном. И тревогу, когда они запаздывали. - А свадебная фотография? - У нас ее нет. - Почему? Дэвид закрывает кран, вытирает руки, подходит ближе и садится напротив. - Это была очень скромная церемония... Мэри Маргарет. Без фотографа. Мы просто поставили свои подписи в мэрии. Он запинается перед ее именем, словно хотел сказать что-то другое; должно быть, одно из тех семейных прозвищ, которыми супруги награждают друг друга. - А, - только и отвечает Мэри Маргарет. - Ты устала, - говорит Дэвид. - Давай спать. - Давай, - соглашается она. День и правда был слишком изматывающим, даже без нескольких часов в дороге. Но когда он ложится рядом и хочет обнять ее под одеялом, Мэри Маргарет чувствует, что близка к панике. - Ничего без твоего желания, - спокойно говорит Дэвид. - Я просто хочу обнять моего сына. Его рука накрывает ее живот, и от паники не остается и следа - так неожиданно знакомо и правильно это оказывается; даже хочется отпустить шуточку о мужчинах, которых только и подавай сыновей, но в последний момент Мэри Маргарет прикусывает язык. - Откуда ты знаешь, что мальчик? - спрашивает она вместо этого. - Еще рановато, чтобы... - Ты была в этом уверена с первого мгновения. Ощущение его теплой ладони на животе убаюкивает удивительно быстро. Утром Мэри Маргарет ощущает что-то вроде разочарования, проснувшись одна. *** Это школа, в которой она проработала... бог знает, сколько лет, похожих друг на друга; и это ее ученики; и это ее класс, и доска, на которой она написала этим самым куском мела и бесчисленными его предшественниками еще более бесчисленное число строк; и учебники, которые она знает от корки до корки; и тетради, в которых из-за поимки маньяка не появилось новых записей, - все осталось на своих местах; и все полно перемен, ничуть не изменившись при этом, - как и ее дом. Это Сторибрук; это его исхоженные вдоль и поперек улицы и переулки, на которых в сравнении с Манхэттеном совершенно пусто; это его скромные вывески, но даже среди них антикварная лавка Голда по-прежнему выделяется особой, аскетичной прямо-таки строгостью - изнутри, но не снаружи; это его причал, на котором рыбаки одно к одному подогнали свои узкие лодки так близко друг к другу, что мышь не проскользнет; это знакомый холодный пляж, окруженный от края до края монотонно серым небом, порой все-таки разражающимся мелким дождем со снегом; это его странные часы, которые умудряются стоять годами, - все неуловимо переменившееся, будто бы и песчинки между камнями в мостовой легли в другом порядке. Это зубоскалка Руби Лукас, которая всегда не прочь пощеголять в возмутительно коротких шортах и при этом влепить пощечину любому, кому придет в голову забраться под эти самые шорты больше чем взглядом; это язвительная вдова Лукас, которая вечно не одобряет все - от любви современных детей к приставкам до очередной заходящей нам заливом Мэн тучи; это Эмма, ее добрая подруга, почти сестра, и это Генри, ее любимый ученик, сообразительный и добрый мальчик с необычайно живым воображением (если у нее действительно родится сын, вот бы он был похож на Генри!); и все они тоже изменились, думает Мэри Маргарет, даже Регина Миллс, хоть она и по-прежнему цедит через губу приветствия при редких встречах. Менее неловких, надо отметить, чем раньше. Это все беременность, думает Мэри Маргарет, она сделает мнительной даже принцессу крови. Это все гормоны. Надо показаться врачу. Это все из-за новеньких в городе, решает она через пару недель. Эмма тоже поставила Сторибрук с ног на голову с первого же дня, а теперь Мэри Маргарет каждый день встречает кого-то, кого не видела раньше. Экстравагантного Киллиана Джонса, явного фаната "Пиратов Карибского моря"; немногословного Нила Кэссиди, который - вот сюрприз! - является отцом Генри; Белль, неожиданно девушка Голда и Девушка-С-Книжкой, с которой Мэри Маргарет сразу же хочется подружиться, и Белл, Девушка-В-Зеленом, которая ни с кем особой дружбы не водит, но никогда не прочь повеселиться в мужской компании. Очень быстро Мэри Маргарет понимает, что Киллиан Джонс не прочь потеснить Нила Кэссиди в роли отца Генри, но Эмма Свон уворачивается от малейшего намека на разговор об этом. Это все Дэвид Нолан, думает Мэри Маргарет еще через пару недель. Сколько бы перемен она ни заметила вокруг себя, Дэвид - самая большая из них, и через эту призму весь город - да что там, весь мир кажется иным. Обогащенным красками, запахами, ощущениями. Дэвид будто бы стал выше ростом. И шире в плечах. Взвешеннее в словах. Увереннее. Он похож на себя, каким был, очнувшись после комы. Каким он ошеломил ее, влюбил в себя - пока не наступила агония; и, господи, она боится, что он снова изменится - и агония начнется с начала. И в этот раз, наверное, убьет ее, потому что... потому что он не просто похож - а в тысячу раз лучше. Но дни следуют за днями, а Дэвид Нолан не меняется. И когда Генри в очередной раз между уроками пытается шепотом убедить Мэри Маргарет в реальности своих фантазий о Белоснежке и Прекрасном Принце, она отшучивается только насчет Белоснежки. Потому что. *** Его вес на ней, его дыхание прерывается у ее уха; в ней самой еще не успокоилась кровь, пятна горячего румянца ощущаются на плечах и груди, а он уже неторопливо целует ее лицо, возвращая к себе и возвращаясь к ней. Прекрасный. _Прекрасный_. Она беззвучно повторяет его имя и ласково смеется, ведет головой из стороны в сторону, пытаясь встретиться с ним губами. - Я люблю тебя, - шепчет он. Она стискивает бедрами его бока, добирая еще одно томительно нежное движение навстречу друг другу. Напоминая себе о том, что происходило несколько мгновений назад. - Я люблю тебя, - отвечает эхом. - Радость моя, - продолжает шептать Прекрасный. - Моя жена. Мое все. - Муж мой, - смакуя каждую букву, отвечает она. Боже, ей никогда не надоест произносить эти два слова. - Прекрасный. - Снежка, - слышится в ответ - и она блаженствует, окунаясь в звучание своего имени в его устах, как в поток июльского солнца. Он приподнимается на локоть, рассматривая ее лицо. - Что? - Рано или поздно я умру ради тебя, - вдруг говорит Прекрасный. И улыбается. - Я точно знаю это. Ее это не пугает. Нисколько. Она закрывает глаза и вслепую проводит пальцами по его лицу, мысленно помня каждую черточку. - И тогда я переверну небо и землю, но мы будем вместе. Это одно из тех видений, в которых точно знаешь лицо, чувствуешь прикосновения и запах так ясно, точно, что просыпаешься в пронзительно сладостном ужасе от знания и памяти, с именем на губах. Я помню, думает Мэри Маргарет; я помню. Смеется и проговаривает вслух все, что вернуло ей волшебство сна; надо рассказать ему - о, как он будет счастлив. Они будут счастливы. Но образ за образом, обретающие описание, поглощает небытие, и когда Мэри Маргарет понимает это, уже слишком поздно пытаться удержать при себе хоть частичку видения. Оно рассыпается в пыль, не давая ей сохранить хотя бы имя; темнота засасывает его последним, глухая к просьбам, и Мэри Маргарет напрасно пытается записать хоть слово из всего, что только что было ее жизнью. Это конец, понимает она, продолжая бесплодные попытки сопротивляться забвению, раскрошившему ее память ударом цунами и отливом унесшему за собой следы; продолжая наугад писать буквы, чтобы узнать хотя бы одну, первую, которая вытянет из туманной темноты имя, без которого Мэри Маргарет обращается в ничто. Но ни одна буква не дает ей подсказки, сколько бы она ни переписывала алфавит. Это конец, думает Мэри Маргарет - и не может дышать от горя. Так Дэвид и застает ее - скорчившейся на полу возле стола и плачущей взахлеб, и когда его руки окольцовывают ее, Мэри Маргарет, как заведенная, повторяет одно на лихорадку его вопросов - я не могу вспомнить, я не могу вспомнить, я не могу. Отчаяние то сковывает, то сотрясает ее, заставляет вцепляться зубами в чужой свитер, выжимает из нее столько слез, сколько, кажется, она не выплакала за всю жизнь; пока ее не успокаивают поглаживания, запах и тепло Дэвида, его дыхание в ее волосах, его голос, произносящий совсем простые утешения - тише, не плачь, все хорошо, я с тобой... Он помогает ей подняться на ноги, усаживает на стул, наливает воды и размешивает в ней немного сахара, вкладывает стакан ей в руки. Мэри Маргарет делает мелкий глоток, поднимается на ноги и делает еще несколько. - Я не могу вспомнить, - повторяет она. - Это так важно? - А для тебя? Их неуверенные взгляды пересекаются над разделяющим их столом - и тут же расходятся. Уже совсем поздний вечер. Надо же. Сколько же она здесь рыдала? Мэри Маргарет отставляет стакан. - Дэвид? - Ммм? - Ты не пытаешься даже поцеловать меня. - Я же тебе сказал, - напряженно отвечает он. - Ничего без твоего желания. - А я хочу тебя. Сейчас. Ей не нужно повторять дважды. Потому что в следующее мгновение он уже весь ее - от поцелуя до... Она никогда не думала, что мужчина может так ласкать женщину. То, что делает Дэвид, очень просто, в его прикосновениях и поцелуях нет изысканности или излишней смелости, но ей ошеломительно, до мурашек хорошо, потому что все, абсолютно все дает ей понять - она единственная. Он касается так ее одной и целует так только ее. У нее безбожно трясутся колени, как у испуганной студентки, оказавшейся наедине со своим первым парнем, и Мэри Маргарет хватается за столешницу, чтобы не упасть, пока Дэвид раздевает ее, целует, гладит, скользя пальцами и губами все ниже. И ее вдруг перестает трясти, подхватывает горячей истомой, потому что он - о господи! - знает ее тело - о господи, да, здесь! - лучше нее самой - о господи, еще, пожалуйста, пожалуйста! Она стонет его имя и кончает неожиданно быстро, вцепляясь ему в волосы, но эта короткая резкая волна, окатившая изнутри, только подстегивает. Она хочет большего. Так отчаянно хочет большего, шаря пальцами по его плечам, вцепляясь в свитер, в ворот рубашки, в футболку, стаскивая с него одежду с одной-единственной мыслью: дотронуться до его кожи. Как же она хочет большего. Мэри Маргарет слишком скромна, чтобы сказать это вслух. Но ей ничего не надо говорить. Она всхлипывает, оказываясь в его руках. Когда Дэвид несет ее наверх, в спальню, она ощущает себя не тяжелее воздуха. Какие мощные у него плечи. Какая сильная шея. Мэри Маргарет прижимается губами к напряженной мышце, под которой отдается биение его сердца, впивается пальцами в его затылок - и целую секунду думает, что до спальни они не дойдут. Только до верхней ступени лестницы и ближайшей стены. Но на кровать они все-таки валятся, и в ней не остается ни одной поры, ни одной клетки, в которую не проникают его безыскусные ласки. Мэри Маргарет никогда не думала о своем теле, как о совершенном, а теперь его каждый день изменяет ребенок, но Дэвид дает понять, что в ней идеален каждый дюйм. Она представить себе не могла, что мужчина может так обладать женщиной - и при этом всецело отдаваться ей. Дэвид поразительно сочетает то и другое, и это - именно это, а не удивительно правильный, все более резкий ритм, в котором двигаются их бедра, - возбуждает так, что у Мэри Маргарет все плывет перед глазами. Дэвид забывается, шепчет что-то про снег - про кожу белую, как снег, волосы черные, как ночь, и губы алые, как кровь; старая присказка из сказки про Белоснежку, которая опрокидывает их обоих в сокрушительный оргазм. Ей хочется сказать что-нибудь - что угодно - когда выравнивается дыхание, но Дэвид кладет пальцы - о, эти пальцы! - ей на губы, и Мэри Маргарет молча целует их и улыбается, с закрытыми глазами проводя пальцами по его лицу, мысленно помня каждую черточку.