Made of the moments

Он выжимает газ до отказа, на поворотах выворачивает руль до упора. Шины с визгом скребут по неровному, местами треснувшему асфальту. Перекрестки проносятся за стеклами на зеленый. На красный. Фасады домов летят неровными цветными полосами по обе стороны. В зеркале заднего вида иногда удается выхватить лица. Гневные. Испуганные. Он забывает их быстрее, чем узнает. Эмма может выписать ему штраф. Или десять. По развернутой на соседнем сиденье карте катается из стороны в сторону темно-красное пятно. Не от тряски, не то от неуверенности. Дэвид не полагается на второе. Только на двигатель. Асфальт переходит в колею, уводяющую вглубь полуголого леса. Свернутые в иссохшие коконы листья остались на ветках с осени, увязшей в промозглой серой зиме. Даже близость океана не сделала ее мягче. Колеса то и дело пробуксовывают в рытвинах слякотной дороги, брызжут во все стороны жидкой грязью и ошметками отсыревшей травы. В очередной выбоине машина застревает, Дэвид тратит две бесполезные попытки выбраться. Дальше бегом. Он оставляет карту на сиденье. Дорога к кладбищу человеческой воли имени Регины Миллс помнится удивительно четко, он срезает дорогу между деревьев, едва не падает несколько раз со всего маху, оскальзываясь на прелых листьях, обмерзших тонкой коркой льда. Залпом глотает холодный воздух. Невысокое каменное здание без окон маячит впереди, заскорузлый камень подернут мхом и густо-зеленым плющом, не сдавшимся недавним морозам. Дэвид не думает, что могут сейчас прятать эти глухие, болотного цвета стены; главное - добежать. Дверь снесена с оплавленных петель. Он чертыхается, спотыкаясь о нее в темноте, нашаривает в кармане телефон. Неоново-голубое пятно выхватывает массивные ступени, гладкие перила, каменную кладку - такую плотную, что в шов, кажется, и лезвие ножа не пройдет. Белокурый затылок. - Эмма! Она не шевелится, кажется, целую вечность, пока Дэвид приподнимает ее с пола, треплет щеки, светит телефоном в лицо, а когда дочь наконец-то слабо морщится и стонет, он успевает умереть с десяток раз. - Детка? Она чуть дергает головой, пытается нашарить опору и сесть, разлепляет веки и смотрит на отца зелеными материнскими глазами. - Что произошло? Эмма держится за затылок, снова коротко скрипуче стонет. - Я упала, - говорит медленно, пытаясь восстановить цепочку событий. - Меня уронило, когда... Экран телефона гаснет, прерывая ее, а когда подсветка загорается снова, Эмма озирается, как потерянная девочка. - Крюк? - зовет нерешительно и тонко. - Крюк! Она хватает телефон с пола, светит вокруг себя. Неоновое пятно мечется по полу, по ступеням и стенам, потом резко замирает и вздрагивает под глухой металлический стук, пока Эмма неуклюже кидается вперед и в сторону. - Крюк! - вскрикивает пронзительно. Глаза немного привыкли к темноте, можно различить очертания тела, наполовину лежащего на ступенях головой вниз. Эмма падает рядом с ним, пытается сделать все сразу - трясти, втащить выше, обнять. - Крюк! - Эмма! - Крюк! - не слышит она, кожаное пальто хрустит, когда Эмма встряхивает пирата, утыкается в него лицом. - Киллиан, ну давай же, сукин ты сын, Киллиан... - Где твоя мать, Эмма? - тяжелым голосом спрашивает отец. Она замирает и даже не дышит. - В самом низу, в подвале, - голос тряский. - А мы поднялись наверх, когда... О господи, - она шарахается, ударяясь о стену плечом, - это из-за меня? Потому что я испугалась? Регина же предуп... Пап? Папа!! Он ломится в темный, глухой и затхлый провал лестничных пролетов. Он много когда не успел. Закрыть мать от стрелы. Вытащить дочь из портала. Отбить внука у Оуэна и Тамары. Но сейчас он успевает отпихнуть Мэри Маргарет в сторону и не глядя подставиться под крючковатые цепкие пальцы вместо нее. - О, - говорят над ним. - Так даже проще. Голос странно и страшно знаком, узнавание прошивает вместе с пробирающимися сквозь мышечные ткани и между ребер, тянущими за собой замогильный холод пятью когтями. Он инстинктивно пытается отклониться назад, ссадиться с них, но это, кажется, невозможно. Тогда он поднимает глаза на своего врага. Здесь почти светло; Регина позаботилась о масляных лампах. - Привет, сынок. Мэри Маргарет смотрит на них, одной рукой закрывая живот, а другую прижав ко рту. - Дэвид, - шепчет испуганно. - Я так много о вас узнал за это время... И пока его взгляд как приморожен к высохшему лицу судьи Спенсера, на котором стынет усмешка Питера Пэна, ледяные пальцы обхватывают сердце, посылая по телу волну тошнотного озноба и слабости, и сдирают оболочку. Он задыхается от лютой боли, прокатившейся по всем нервам, наполовину падает вперед и пытается вдохнуть между спазмами. И сквозь пелену перед глазами видит, как Мэри Маргарет оседает на пол, одной рукой стискивая пальто на груди, другой - хватаясь на полки, уставленные запыленными, кое-где обвитыми паутиной шкатулками. Так уже было, думает Дэвид, и воспоминание приподнимает его над болью. Только с ним. Тогда, в подземельях, когда снежкино сердце угасало в его груди. - Великолепный образец, - плотоядный голос капает сверху. - Спорю, Злая Королева дорого бы за него дала! Под сгустком ярко-алого пламени в такт биению в его груди в чужой руке пульсирует, зачаровывая, полупрозрачный кристалл. Он надеется свалить врага одним одним ударом; но легкий скрежет когтя по стеклу вместо этого окончательно валит на пол его. Да что же так зверски, так... Дэвид прикрывает глаза, выравнивает дыхание. На него слабо веет ветром; откуда здесь ветер?.. Мэри Маргарет пытается дозваться его. Нет. Это Снежка пытается дозваться его. Потому что она называет его "Прекрасный". И на одно мгновение ему становится наплевать на все, даже на смерть. - Снежка, - улыбается Дэвид, но она на него не смотрит. Она смотрит на Спенсера-Пэна, на пламенеющее в его руке сердце. Шевелит губами, но не издает ни звука. - Ты не заставишь меня, - Дэвид улыбается снова. - Что бы ни задумал. - Тебя? - переспрашивает Пэн. - Я ее заставлю. Когти скрежещут снова, и мир тускнеет, очертания вокруг плывут. - Не надо, - где-то за блеклой пеленой рыдает Снежка, звуки тоже блеклые; а те, что прорываются, впиваются в барабанные перепонки. - Умоляю, не надо. Я все сделаю. Я все сделаю. Он чувствует на сонной артерии ее беспокойные, дрожащие пальцы. Потом не чувствует. - Я все сделаю, - как заведенная, повторяет Снежка, голос доносится уже сверху. - Не надо. Пожалуйста. Что угодно, только не это. Что угодно. - Ты рехнулась! - рявкает он. Пытается рявкнуть. - Мама?! Пэн оборачивается на голос Эммы, и это шанс. Один на... Один. Дэвид все-таки бросается на него снизу вверх, вложившись в этот бросок каждой мышцей. Они падают на пол, и кристалл падает тоже и, наверное, трескается, а может, раскалывается, потому что за грудиной, по центру, разламывает боль, отбрасывает на спину, а потом тело перестает повиноваться. Он слышит далекий грохот, и на несколько мгновений наступает ничто. Потом чьи-то руки поднимают его голову, и женщина плачет над ним. Грохот был совсем далеко и неясно, а женские рыдания неожиданно близко и отчетливо, теплые слезы капают ему на лицо, стекают к углам немеющих губ. И так тоже было; он силится улыбнуться, пока женщина снежкиным голосом умоляет его не умирать, повторяет, что она любит его, так сильно любит. И как в прошлый раз хочется сказать, чтобы она не убивалась так, что это уж точно совсем того не стоит, все хорошо, все будет хорошо, - пока низкий землистый потолок и закопченные масляные лампы неуклонно затягивает густая матовая темнота.