Путь к сердцу женщины

      Иккинг привык к безмолвной тишине, без которой не обходился ни один его совместный ужин с отцом. Конечно, иногда они оба разбавляли её короткими разговорами на разные повседневные темы, чтобы уж совсем одиноко не было. Но этим вечером Стоик Обширный молчал, задумчиво пережёвывая куриную ножку, и это вполне устраивало уставшего мальчишку, в чьём сознании уже вовсю гулял липкий сонливый туман. Просто выдался крайне тяжёлый день, один из таких, в которых к концу нестерпимо хочется либо помереть, либо хотя бы свалиться на кровать и забыться крепким сном.       Однако фраза, небрежно брошенная вождём, мгновенно выдернула Иккинга из беспамятства, заставив разомкнуть слипающиеся глаза. А заодно и уберегла его рыжую голову от падения прямо в тарелку с похлёбкой.       - Знаешь, в своё время я по-другому ухаживал за твоей мамой.       Иккинг ничего не ответил, недоумённо хлопая ресницами и одновременно пытаясь переварить в медленно работающих мозгах значение его слов. А потом вдруг резко дёрнул головой и, наконец придя в себя, окинул отца заинтересованным взглядом, словно выпрашивая продолжить рассказ. В другой раз он бы махнул рукой и, не желая слушать нотаций, поднялся бы к себе в комнату со словами «Не сейчас, пап». Но ведь Иккинг почти не помнил Валку. Каждое слово, каждое воспоминание о женщине, которую так редко упоминали в этом доме, было ему безгранично дорого. Нет никакого желания даже задуматься о том, почему начат этот диалог, и к чему он ведёт. Грешно упустить такую возможность послушать о маме что-нибудь ещё, особенно когда Стоик ни с того ни с сего заговорил первым.       - И…что же ты делал? – заинтересованно спросил юноша, чем вызвал у вождя тихий смешок. Но ответа так и не последовало. Вместо этого Стоик немного отодвинулся от стола, поглубже вздохнул, зачем-то прокашлялся и даже выпрямил широкую спину, спровоцировав прямо сгоравшего от нетерпения Иккинга на разочарованное фырканье – когда он уже закончит?       Мальчишка ждал долгого и подробного рассказа, возможно, даже какую-то отдельную историю из далёкого прошлого, когда Стоик Обширный ещё не стал вождём, а такого человека, как Иккинг Кровожадный Карасик Третий, даже не существовало и в проекте. Однако того, что последовало за всеми этими странными приготовлениями, он ожидал меньше всего.       Парень и подумать не мог, что его отец своим грубым северным басом будет петь. Что его матушка, оказывается, много лет назад была очарована незатейливой бардовской песней, в которой, казалось, не было ничего выдающегося: обещания защиты вкупе с клятвами проплыть дикие моря, лишь бы любимая отдала своё сердце и, выйдя замуж, полюбила навек. Но само зрелище, те чувства, с какими Стоик произносил это, были невероятно завораживающими, что Иккинг даже сам не заметил, как приоткрыл рот в удивлении.       - И мама… что? – неуверенно протянул он после финальных строк, с трудом веря в только что услышанное: новая черта отца, которую ему не удавалось увидеть ранее, попросту не укладывалась в голове вместе с давно сложившимся образом твёрдого грозного викинга. Но Стоик, кажется, был только рад его реакции.       - О, она была в восторге, - мужчина усмехнулся и горько, и радостно, вспоминая жену, которую Иккинг в этот момент напоминал сильнее всего – в день, когда вождь в первый раз решился спеть ей, Валка с точно таким же выражением лица растерянно хлопала глазами. И широкая улыбка, озарившая её худое лицо потом, и тихий живой смех – всё у их сына было до безобразия похожим именно на неё. – Да, она очень это любила.       Беглую улыбку Стоика невозможно было увидеть из-за длинной густой бороды, зато Иккинг уловил его едва слышный вздох и немедленно попросил подробностей. Вождь рассказал ему всё, вплоть до самого крохотного воспоминания, которое он только мог удержать в своей памяти. Давно Стоик не видел сына настолько заинтересованным тем, что ему рассказывали. Обычно мальчишка поступал по-другому: сбегал, прятался, уносился куда-то за облака, лишь бы не слышать ни слова. Но не сейчас.       Только вот за всем этим мужчина не сразу понял, что слишком далеко ушёл от самого главного, к чему изначально планировалось привести разговор.       - И знаешь, я думаю, Астрид бы тоже это оценила, м, как думаешь?       И тотчас же у Иккинга всё хорошее настроение вкупе с любопытством улетучилось в одно мгновение.       - Пап!

***

      Это была самая ужасная идея из всех, что когда-либо предлагали Иккингу. Ещё она была глупой, неосуществимой, чудовищной, безрассудной. Парень мог подобрать ещё бесчисленное множество эпитетов, если бы это, конечно, хоть как-то помогло делу. Переубедить упрямого отца в безрассудности этой затеи ему не удалось, слишком уж Стоик был твёрд и решителен в своих намерениях завершить череду неудач Иккинга на поле битвы за личное счастье. Естественно, ему и невдомёк было, что попытка донести до юной Хофферсон всю глубину своих чувств с помощью песни может обернуться полным провалом – у него ведь получилось в своё время, а значит…       - И у тебя выйдет, - спокойно пробормотал мужчина, положив огромную ладонь на рыжую макушку сына. Иккинг сердито зашипел, когда грубые пальцы взъерошили и без того колючие лохматые локоны. – Смотри у меня. В твоём распоряжении целый вечер.       С этими словами вождь направился в другой конец переполненного Большого Зала, оставив мальчишку в окружении бравых викингов, собравшихся этим вечером для того, чтобы отметить праздник летнего солнцестояния. Один правый, мало того, что он буквально заставляет его позориться на всю деревню, так ещё и ставит временные ограничения. Иккинг негодовал, но молчал, предпочтя развитию конфликта одну-другую кружку медовухи. Не то, чтобы он был любителем напиваться, только вот, кажется, именно сейчас ему ничего не могло помочь, кроме этого.       - Снова проблемы? – тепло спросил так не вовремя подошедший Плевака, присаживаясь напротив парнишки. Но тот, даже несмотря на отвратительное настроение, не сказал ему ни единого плохого слова. Только лениво кивнул.       - И не надоедает вам ведь ругаться, - тяжело усмехнувшись, протянул кузнец. А на короткое «А мы и не ругались» ответил хриплым смехом и пододвинул к Иккингу ещё одну кружку с плещущимся внутри золотистым напитком. – Ну, а что тогда?       Карасик, сам не зная, зачем, послушно принял медовуху из рук Плеваки и жадно отхлебнул, пытаясь этим не то заглушить своё раздражение, не то вновь запротестовать, только на этот раз скрытно.       - Не знаю, что у вас там с ним произошло, но тебе его лучше послушать. Он тебе добра всё же желает, - напоследок посоветовал мужчина перед тем, как уйти, когда понял, что из Иккинга всё равно не удастся вытянуть ни слова. Но старый лис лукавил – он был прекрасно наслышан о его проблемах не только с отцом, но и с Астрид. На самом деле, об этом была наслышана вся деревня, даром, что большинство из них решили сохранить разумное молчание невмешательства.       Парень же пропустил все слова друга мимо ушей, продолжив с угрюмым видом сидеть за полупустым столом. Рядом всё не прекращал ёрзать Беззубик, иногда сочувствующе тыкая мордой в плечо хозяина.       Иккинг устал. Устал от полосы неудач, преследовавшей его в последнее время, от жёсткого напора отца, даже от близнецов, которые сейчас то и дело садились рядом и весело кричали, предлагая выпить за компанию. Ему хотелось уйти, улететь, неважно куда, лишь бы подальше от тягостного общества.       Однако сделать этого ему не удалось. Отец и его приближённые как будто нарочно сторожили юношу у самой двери, не давая покинуть зал. По углам то и дело перехватывали или горожане с поздравлениями, или шумные ребята. В конце концов, победило общество. На пару с несметным количеством алкоголя, выпитого как добровольным, так и насильственным путём.

***

      Резкий треск от удара кулаком по деревянной столешнице заставил Астрид подскочить на месте и с размаху почти что врезать по лицу нарушителю спокойствия. Однако она вмиг умерила свой пыл, завидев рядом Иккинга, которому едва ли удавалось держаться прямо на своих полутора ногах. Ветер в голове, разгулявшийся под стать атмосфере праздника, не позволял чётко приметить этой детали, именно поэтому Хофферсон без какой-либо опаски взглянула на будущего вождя.       - Что такое, Иккинг?       Но отклика она так и не дождалась. Вместо этого парень зачем-то схватил её за запястье и резко подтянул к себе, заставив подняться со скамьи. Мягкая и расслабленная из-за того, что этим вечером тоже не упустила случая приложиться к кружке, Астрид даже не сопротивлялась, а просто продолжала глазеть на Карасика недоумевающим взглядом, пока тот безнадёжно пытался что-то пролепетать.       Неожиданно шум в Большом Зале начал утихать, пока громогласные песни и разговоры не превратились в едва различимые перешёптывания. Весь деревенский народ благоговейно замер в ожидании скорейшей развязки истории, которая рано или поздно всё же должна была завершиться свадьбой или окончательным расставанием. Естественно, все болели именно за счастливый исход и чуть ли не держали кулаки наудачу.       Один короткий момент для каждого олуховца растянулся как минимум на час. Вот Иккинг растерянно заглянул девушке в глаза, неловко переплёл пальцы их рук, приоткрыл рот, и…       Во весь дух загорланил не своим голосом какой-то бред.       Ладонь Стоика стремительно встретилась со лбом в то время, как сам вождь отчаянным шёпотом взывал к богам. Да, он узнал мотив этой песни – той самой, что когда-то пел своей жене. Только вот его пьяный вдрызг оболтус-сын не только перепутал все слова, так ещё и умудрился исказить их настолько, что они потеряли свой изначальный смысл и теперь несли в себе нечто невообразимо жуткое и вульгарное.       Мало того, что это был явный провал, так ещё и полный позор. Очередной. Благо, сама Астрид не позволила этому долго продолжаться: мгновенно протрезвев то ли от чудной песенки, то ли от нахлынувшей ярости, девушка сжала свободную руку в крепкий кулак и щедро приложилась о щетинистую челюсть Иккинга. Бедолага долго ждать себя не заставил: резко замолкнув, он навзничь растянулся на деревянном полу.       - Сознание потерял, - сквозь зубы процедила Астрид, недобро хрустнув пальцами в гробовой тишине зала, после чего развернулась и, попутно бормоча всевозможные ругательства, поспешно удалилась, дабы скрыться от множества любопытных и сочувствующих взглядов. - И голову свою он где-то тоже, очевидно, потерял.

***

      Сказать, что голова болела страшно - значит, не сказать ничего. Иккинг едва продрал глаза, а потом с огромным трудом вспомнил своё имя и какой сегодня день. Беззубику не сразу удалось привести его в чувство, однако после быстрого контрастного душа из драконьей слюны парнишке, кажется, стало куда легче осознавать себя. Только вот против отвратительного самочувствия и пустыни во рту это не помогло.       Скорёхонько проглотив несколько кружек холодной, свежей, такой нужной воды, Карасик насилу выполз из дома и, надеясь немного придти в себя, собрался на утренний полёт. Но несчастного словно нарочно поджидали на улице: стоило Иккингу только выйти из дома, как на него градом посыпались многочисленные шутки и окрики в духе "Ну что, герой-любовник? Классная песенка была!". Эту фразу, к слову, произнёс Сморкала в то время, как стоящий рядом с ним Задирака просто странно захихикал.       - Как чувствуешь себя, сын? - урчащий и явно недовольный голос Стоика заставил мальчишку буквально подскочить на месте. Что он опять не так сделал?       - А сам как думаешь? - а вот весёлые нотки в голосе Плеваки крайне настораживали: что-то подсказывало Иккингу, что ничего хорошего они за собой не несли. - После такой отменной затрещины даже у меня голова заболела. Ох, Астрид, ну и тяжёлая у девчонки рука. В обморок отправить с одного удара!       - Астрид? - воскликнул парень, понимая, что сейчас самое время начать паниковать. - Меня ударила? Вчера?       - Ооо, ты и вправду ничего не помнишь? - просвистел старый кузнец почти сочувствующим тоном и рассмеялся в ответ на немую мольбу в испуганных зелёных глазах. - Да будет тебе, то, как ты чудесно запевал ей вчера, весь Олух вовек не забудет, а ты и ни слухом, ни духом.       Далее события развернулись вполне ожидаемым образом. Ошарашенный Иккинг поначалу долго вглядывался куда-то сквозь стоящих напротив отца и Плеваку, пытаясь переварить полученную информацию и выхватить из головы хотя бы одно путное воспоминание о прошлом вечере. А потом он, осознав всю глупость своего положения, в один миг запрыгнул на спину Беззубика и взмыл в воздух с душераздирающим криком "Никогда больше не вернусь в деревню!". Никто его задерживать так и не стал.       - Я же говорил тебе! - возмущенно шикнул Стоик, когда всадник скрылся за густой пеленой облаков. - Ясно и чётко говорил: одну кружку дай, не больше! Для храбрости! Эх, а в итоге...       - Я-то ему одну и подтолкнул, - пожал плечами Плевака и, развернувшись, направился в сторону кузницы. - Остальное он долакал сам.       Вся остальная часть монолога отчаявшегося в сыне вождя была пропущена мимо ушей. Пытаться переубедить Стоика в чём бы то ни было - дело всё равно бесполезное, неблагодарное, а порой даже опасное. Ровно как это было и с Иккингом - ему вовсе не нужны чужие советы по завоеванию девичьих сердец, когда он может разрешить всё своей собственной головой. До Плеваки этот факт дошёл довольно давно, ещё когда пылающая аллергией Астрид злилась из-за пресловутых подсолнечников и чертыхалась на бедного парня, всего лишь решившего сделать ей приятное.       Осталось только дождаться нужного момента: кто знает, может быть, вскоре Иккинг поймёт это сам.