Ей же гореть.

Внутри старой заброшенной мельницы холодно и сыро. Запах мокрого сена, на котором она лежит, свербит в носу. Сквозь щербатую, обветшалую крышу льются холодные струи воды. Гроза становится сильнее, вспарывая ночное небо ветвистыми молниями. Разожженный огонь, чудом продолжающий свое мерцание, вот-вот погаснет, погружая убогое помещение во мрак. Каждый раскат грома заставляет вздрагивать Мэри-Маргарет от страха, на миг забывая о боли. Ее спутавшиеся и мокрые от пота волосы, обрамляют бледное лицо. Застывшие на глазах слезы не смеют сорваться из-под ресниц от страха, окружающего все ее существо. Схватки становятся все чаще, заставляя сжимать зубы от боли. Повитуха промокает бледный лоб тряпкой, утирая пот. Женщина крепко держит ладонь Мэри, показывая, как та должна дышать. — Руби, где Дэвид? — голос дрожит, и она сильнее стискивает челюсти, пытаясь не закричать при новых схватках. Она ждет мужа, желая ощутить себя в безопасности. Нарастающая паника ищет выход, принуждая девушку забыть о правильном дыхании. Боль сковывает наравне со страхом. Что, если их найдут? — Его еще нет, но ты же знаешь, что он скоро вернется, — успокаивающе шепчет женщина, чуть улыбаясь. Надрывный крик пронзает пространство, когда дверь со скрипом отворяется, и на пороге появляется мужчина. В руках у него небольшой мешок, откуда он тут же достает тряпки и какие-то лекарства. Руби начинает суетливо кружить вокруг брюнетки, которая чуть успокаивается, дождавшись мужа. Дэвид целует девушку в лоб, сжимая в руке хрупкую ладонь. Потомки королей вынуждены прятаться в сырой обители, загнанные страшным и могущественным преследователем. Их дитя родится среди сырости и страха. Их дитя никогда не узнает, где его дом. Ведь потомки королей вынуждены бежать. Их последнее пристанище обратилось в пепел. Семья Дэвида Нолана, уберегая еще не рожденное дитя, снова будет скрываться. Через несколько часов в старой мельнице, ставшей для беглецов укрытием в грозу, раздается плач младенца. А спустя некоторое время и еще один. Измученная мать теряет сознание, не успевая наречь дочерей. Серое утро оседает росой на траве. Туман подбирается все ближе к порогу мельницы, целуя влажную землю. Редкие лучи солнца, пробивающиеся сквозь свинцовые облака, скользят сквозь трещины в стенах. Мэри-Маргарет открывает глаза, пытаясь различить где находится. Ее взгляд падает на уснувшую на пыльных тряпках подругу. Девушка чуть улыбается, перед тем как ее сознание пронзает тревога, она оглядывается в поисках мужа и… дочерей. Дэвид сидит у дальней стены, где нет щелей, пропускающих прохладу. Он качает маленький сверток на руках, с любовью глядя на хрупкое сокровище. Рядом с ним на столе стоит небольшая коробка, где в ворохе тряпок спит вторая малютка. Почувствовав пристальный взгляд, мужчина поднимает глаза, глядя на жену, по чьим щекам проложили соленые дорожки слезы. Он встает, направляясь к Мэри-Маргарет, чтобы, опустившись к ней, молча отдать ей новорожденное дитя. Она еле слышно всхлипывает, прижимая к себе дочь. — Анна, — шепчет мать, целуя младенца в крохотный носик. Малютка еле заметно морщится во сне. Дэвид вновь подходит к ним, держа на руках еще одну спящую малышку, чьи ручки уцепляются за края импровизированной пеленки. Эта девочка стала сюрпризом для обоих родителей, и для молодой повитухи, принявшей второго младенца. Забрав Анну, Дэвид дает возможность жене познакомиться и со второй дочерью. Мэри-Маргарет смеется, глядя на мужчину, будто знает, о чем он думает. Имени для этой девочки приготовлено не было. — Ну, здравствуй… — их взгляды снова встречаются, и Дэвид кивает, уступая жене право наречь дочь, — Эмма! В голосе матери звучит улыбка, и малышка, словно понимая, что обращаются к ней, открывает глаза. Мэри-Маргарет смотрит на дочь, которая, чуть приподнявшись, вновь пьет обжигающее питье. Она уже не так бледна, как раньше, и кажется, что ей действительно лучше. Эта мысль вырывает ее из волнительных воспоминаний, вобравших женщину столь глубоко, что старые ощущения вспыхнули с новой силой, заставляя обратить взгляд на ведьму, чей отстраненный вид почему-то пугает. Кто бы мог подумать, что когда-нибудь Мэри-Маргарет позволит этой женщине приблизиться к Эмме настолько, что последняя примет отвар из рук ведьмы. Нолан-старшая замирает, пронзенная острым взглядом, в котором отражается адское пекло, будто оно и есть порождение этого проклятого янтаря. Мэри знает, о чем думает эта неправедная тварь, отнявшая так много, она чует. И сердце заходится в ненависти и боли, отбивая ритм страшных воспоминаний. Небольшой дом на окраине светел и чист. В нем тепло и уютно, а в прихожей пахнет выпечкой и рожью. Молодая женщина качает годовалую Анну на руках, напевая старинную колыбельную, что пела ей когда-то мать. Она выглядывает в аккуратное окошко, ища глазами силуэт мужа, который совсем недавно ушел навестить маленькую Эмму в деревенской лечебнице. Вошедшая Руби отвлекает Мэри-Маргарет, встречая встревоженный взгляд. — Успокойся, это всего лишь я, — шепчет она, боясь потревожить сон ребенка. Мэри-Маргарет приветственно кивает, поднимаясь и укладывая Анну в колыбель. В каменной печи потрескивает огонь, и тепло приятно опоясывает продрогшую Руби, которая, наконец, согревается. Нолан тем временем уже ставит на стол свежий и душистый клюквенный пирог, после чего наполняет две кружки теплым молоком. — Близится гроза, — грохот разбившегося кувшина растворяется в детском плаче. Мэри-Маргарет бросается к колыбели, не обращая внимания на разбитую глину. Через какое-то время Анна, укачиваемая матерью, утихает. Женщина оборачивается к Руби, которая, собрав глиняные осколки, вытирает разлитое молоко. — Тебе пора перестать так реагировать на это, — ворчливо произносит Лукас, бросая на подругу неодобрительный взгляд, — ты не можешь каждый раз вздрагивать, считая, что грозы — ее предвестницы. Мэри-Маргарет хмурится, поправляя одеяльце дочери. — Все плохое происходит в грозу, — с тревогой в голосе произносит женщина, садясь за стол и игнорируя укорительный взгляд Руби, которая садится рядом. — Анна боится гроз… — А Эмма смеется, слыша раскаты грома, — перебивает Лукас, поднимая брови и чуть улыбаясь тому, что Мэри тоже не может сдержать улыбки. — Эмма совсем не похожа на сестру, при всем внешнем сходстве, — отмечает Нолан, отщипывая кусочек выпечки. Проходит пара часов перед тем, как женщины видят приближающегося к дому Дэвида Нолана. На улице смеркается, и серое небо тяжелеет, наливаясь свинцом. Оно готовится обрушиться проливным дождем, и Мэри-Маргарет заметно нервничает. Нехорошее чувство подбирается к сердцу все ближе, охватывая внутренности. Липкий страх змеей обвивается вокруг горла и легких, сдавливая и мешая вдохнуть. Взглянув на Анну, Мэри-Маргарет плотнее запахивает края шали и следует за Руби, которая собирается уходить, набросив на плечи плащ. Дэвид улыбается вышедшим женщинам, рассказывая, что завтра они, наконец, смогут забрать Эмму домой. Мэри вскидывает голову к небу, слыша первый раскат грома. — Анна! — вдруг воскликнув, женщина бросается в дом, когда до ее слуха доносится бархатистый голос, напевающий легкий мотив. Руби и Дэвид мчатся за ней, застывая у порога. Шепот женщины, склонившейся над ребенком, становится громче, когда она опускает в колыбель какой-то старый, еле заметно светящийся, амулет. Ни один из вошедших не может пошевелиться, словно они увязли в гадкой топи, поглощающей с каждым мгновением все сильнее. Застывший ужас на лице Мэри-Маргарет навсегда отпечатается в памяти Дэвида, который так же, как и жена, не способен помешать ведьме плести свое черное колдовство вокруг их ребенка. Анна плачет, но через несколько мгновений после того, как свет амулета меркнет, а странное сияние над колыбелью исчезает, детский плач стихает. Женщина выпрямляется, а затем с недоумением на лице разворачивается к застывшим людям. — Этого не может быть! — в ее голосе столько ярости и неприкрытого удивления. Ее глаза горят, а губы кривятся в усмешке, — ваше дитя не приняло руну! Как такое возможно? — это обращение звучит как насмешка. Ее взгляд скользит то по белевшему лицу Мэри-Маргарет, то по застывшему в немом оцепенении Дэвиду, будто Руби здесь и нет вовсе. Она разворачивается к затихшему ребенку, замечая второе одеяльце, на котором аккуратными буковками вышито: «Эмма». — Эмма, — нараспев произносит ведьма, расплываясь в коварной улыбке, не обращая внимания на дикий страх, отразившийся в глазах Мэри-Маргарет. — Эмма, — с восхищением повторяет женщина, подходя к Мэри и шепча той на ухо, — я вернусь за ней. Ведьма исчезает, и грохочущее небо утихает. Оцепенение холодной волной спадает с неподвижных людей. Оба Нолан бросаются к колыбели. Дэвид отворачивается, закрывая дрожащие веки, когда слышит надрывный крик жены, переходящий в вой… — Ненавижу, — шипит Нолан-старшая, вставая с кресла и приближаясь к Регине. Она знает, что ведьма думает о том же, когда та, усмехаясь, произносит: — Разве тебя не радует, что Эмма ее приняла? — она издевается, наслаждаясь реакцией женщины, в чьих глазах разгорается ярость. Она точно знает, о чем говорит. Они обе. Эмма приподнимается на локтях, глядя на мать, которая напоминает притаившегося хищника, готового защищать свое дитя, но Нолан-младшая не нуждается в защите. Ей ничего не грозит. — Мама! — девушка вскакивает с постели, когда Мэри заносит руку для удара. Она не знает, что происходит между этими двумя, но подобное обращение недопустимо. Женщина поворачивается к дочери, нехотя опуская ладонь. Последнее, что ей нужно, так это чтобы дочь увидела подобную сцену. Блондинка чувствует, как слабость снова возвращает себе власть, и оседает, закрывая ладонью глаза. Мать тут же подскакивает к ней, помогая лечь в постели. — Ей нужно поесть, — небрежно бросает Регина куда-то в сторону, зная, что горящие зеленые глаза обращены в ее спину. Яростный взгляд матери выжигает следы ненависти на позвонках. Сила ее гнева так велика, что ведьма ощущает это почти физически. Полные губы расплываются в улыбке, в то время как она невозмутимо продолжает смешивать ингредиенты. Комнату вновь наполняет дурманящий запах сухих трав, тяжелый и тягучий, он плотно забивает легкие, подобно завесе едкого дыма, но не удушает. Мэри-Маргарет, не отрывая взгляда от тонкого силуэта женщины у дубового стола, следует к двери, чтобы отдать одному из стражников распоряжение спуститься в кухню и оповестить кухарку, что нужно приготовить ужин. Чаще всего она сама занимается приготовлением, но оставлять дочь совсем не хочется. Ведьма оборачивается, сталкиваясь со взглядом серых глаз, которые чуть прищурены. Она впервые не может прочесть то, что скрывается в их глубине. Серый цвет — смесь белого и черного, дня и ночи, добра и зла. Цвет грозового неба. В глазах девушки серебрятся луны. Так смотрят царицы. Но Эмма не в силах бороться с кипящим янтарем. Она слишком слаба, чтобы не обжечься. Она не понимает, что творится внутри. Чувства то переполняют ее, грозя захлебнуться в собственных ощущениях, волны страха бушуют, омывая внутренности. Самые страшные картины цветут в мыслях, когда карий взгляд устремлен к ней. Отвратительные ощущения рождаются, маня соблазнами отдаться на растерзание тьме, чей бархат целует кожу, чьи ласки опаляют. То покидают, иссушая страхи и тревоги. — Мама, — зовет Нолан-младшая, — мне очень хочется клюквенного пирога, — Мэри-Маргарет смотрит то на дочь, то на Регину, которая незаметно усмехается, понимая, что девушка хочет остаться с ней наедине, видимо, чтобы о чем-то спросить. — Ты ведь не можешь отказать больной дочери в такой маленькой просьбе? — она играет не честно, зная, что мать все же выполнит ее просьбу. Женщина колеблется, не желая оставлять их наедине. Но решение приходит само: она, кивнув, выходит, наказывая одному из стражников войти внутрь. Мужчина нехотя заходит, останавливаясь у порога и с опаской глядя на ведьму. — Тебе не обязательно быть здесь, — твердо произносит Эмма, — если ты побудешь снаружи — об этом никто не узнает. Мужчина колеблется, потирая рукоять меча, а затем, под настойчивым взглядом молодой хозяйки, покидает комнату, не желая быть в такой близости с женщиной, о которой ходят слухи. Как только дверь за стражником захлопывается, девушка возвращает пытливый взгляд к ведьме, которая уже не скрывает своей улыбки. — Что скажет твоя мать? — в ее голосе звучит насмешка, разбивающаяся о каменный взгляд девушки. — Разве тебя это волнует? — Эмма приподнимается на подушке, склоняя голову набок и продолжая всматриваться в черты красивого лица. Регина берет дымящийся сосуд и медленно приближается к девушке, смотрящей на нее снизу вверх. Ее забавляет эта ситуация. Еле уловимое недоверие витает в воздухе, но она знает, куда следует надавить, чтобы вновь вернуть слепую расположенность и легкое замешательство, которое так идет молодой Нолан. — Какое прошлое связывает тебя с моей семьей? — этот вопрос звучит не в первый раз, но дождется ли она ответа… — Пей, — ведьма подносит отвар к тонким губам девушки, принуждая ту сделать глоток, но Эмма перехватывает ее запястье, не позволяя себя напоить. Она усиливает хватку, утягивая женщину вниз, чтобы та села рядом. — Регина! — ее голос звучит твердо и столь властно, что ведьма решает принять правила игры. — Я спою тебе, — отставляя отвар, шепчет женщина, склоняясь над добившейся своего Эммой. Она кладет руку по одну сторону девушки, опираясь на кровать и едва касаясь тыльной стороной ладони талии Нолан. Ее запах вновь окружает, опутывая напрягшееся тело Эммы, которая готова отступить перед тяжелым магнетизмом ведьмы. Ее запах вновь будоражит нутро, девушка втягивает носом воздух и еле слышно выдыхает. Вторая рука скользит по теплой щеке Эммы, которая вздрагивает, — ты вспомнишь… — Спи, дитя, спи, небо уронит на воду луну. Спи, дитя, спи, звезды тебя готовят ко сну. Свет их проникнет в твой дивный невинный сон, Тьма окружает, тьма защищает со всех четырёх сторон. Ее голос наполняется теплой смолой и сыплется бархатом. Мелодия срывается с ее губ, в глазах пылает мрак. Эмма замирает, узнавая мотив. Эмма дрожит, вспоминая образ из снов. — Спи, моя Эмма, спи, ветви старую крону хранят, В окнах бездонных тени слепые ядом звенят. Спи, моя Эмма, спи, древние замки эхом поют, Скоро над светом постылым темный свершится суд. Старая колыбельная, чья магия обвивает слух, вливается в горло, обволакивает врывающиеся в сознание воспоминания. Эмма готова задохнуться, вспоминая, чьи руки прижимали ее к себе, качая, когда она малюткой скрывалась в тени кустов. Эмма готова метаться по постели, слыша колыбельную, что звучала над ней не раз. Голова кружится от ощущений, странных и насыщенных, страшных и будоражащих. Регина наклоняется ближе, ее голос звучит все глубже и проникновеннее. Она ведет теплой ладонью по руке Эммы к плечу, посылая дрожь по всему телу, усиливая ее. Ведьма, в чьих глазах пляшут языки пламени, самозабвенно поет, утягивая в свою мелодию такую беззащитную сейчас девушку, вовлекая в детские воспоминания, укутывая ее дурманящими и вместе с тем страшными ощущениями. Ее голос проникает всюду, касается сердца, ласкает душу, опутывая ее. — Спи, дитя, спи, руки мои же, отныне, твоя колыбель, Пред нашим союзом однажды падет не одна цитадель. Спи, дитя, спи, твоя непорочность трещиной изойдет, Темное семя созреет, темное семя над сердцем взойдет. Эмма будто вырывается из магического плена, вспоминая все, не веря себе самой и все же отшатываясь от улыбающейся женщины. В ее глазах застывает ужас, дыхание сбито, а сердце колотит о ребра. — Нет нужды бояться, моя милая Эмма, — ядовитая сладость оседает на ее улыбке, а имя, сорвавшееся с этих губ, еще долго звенит на слуху. Эмма признает эту женщину. Эмма помнит эту колыбельную, и как она засыпала, опоясанная чужим запахом. Эмма не знает, чем грозит ей память и эти ощущения. Эмма не знает, что будет гореть…