Ей же гореть.

Когда деревня вспыхивает огнем, а крик расходится по всему периметру вместе с запахом горящей плоти, она просыпается. И долго смотрит перед собой, пытаясь понять, почему ей так трудно дышать. Эмма дрожит, но не от холода. Холод не достает до самого нутра, до того места, где находится душа. Он не способен повергнуть сознание в стынущий купол, где нет воздуха, где нет жизни. Обычный холод не может превратить самую потаенную часть человека в лед. Это страх. Он нагнал ее во сне и схватил своими жалящими руками, чтобы хорошенько встряхнуть. Он вогнал ей под кожу медные струны, и теперь они звенят его музыкой. Музыкой ужаса и разрушения. И она сама звучит теперь, как те крики где-то вдалеке. Но они ближе, чем кажется, как и подступающий жар пламени. Как звон церковного колокола, поющего беду. На стенах комнаты пылают тени, они извиваются будто змеи, такие же бесхребетные и скользкие. Эмма вскакивает, но ноги слушаются плохо будто чужие, и она хватается за спинку кровати с такой силой, что костяшки пальцев белеют. На ее кожу попадают теневые всполохи, и девушка отдергивает руку, выпрямляясь, будто касания этих теней могут опалить ей тело. Нолан делает глубокий вдох, но не получается. Паника наливает легкие цементом, и он твердеет, он тянет вниз. Эмма не может находиться в этой темной коробке без возможности дышать, без шанса освободиться от страха. Она выбегает прочь из комнаты, оставляя дверь распахнутой. Босые ноги бьются о грязное дерево пола. Об этом девушка не думает, когда оказывается на улице, залитой заревом и криками людей. Плач льется потоком по всей улице, скорбь вьется над охваченной огнем деревней, дома, пораженные огнем, трещат, готовясь к разрушению. Нолан стоит, не смея пошевелиться, будто паралич навалился на ее тело, и она больше не способна сделать ни единого движения. Шок. Он окольцовывает, продевая свои шипы сквозь белую кожу. Они остаются там и зудят. Босые ноги утопают в холодной грязи, и Эмма опускает голову, с ужасом глядя на подступающую к ней густую багровую жижу. Она медленно ведет взгляд к источнику. Ее руки тянутся ко рту, но безвольно опускаются в один момент. В широко распахнутых голубых глазах больше нет света, нет жизни. Они выцветают, затянутые мутной пленкой. Черные волосы мальчика свалялись в грязи и крови. Его рот открыт в последнем крике. И Эмма падает, погружаясь ладонями в грязь и чужую кровь, от которых ей не отмыться, даже содрав кожу. Но и это не поможет, все это уже давно глубоко под кожей. Ее трясет, из-за падения она прокусила губу, и теперь на языке сквозит сталь. Внутренности сжимаются в комок, а тошнота все сильнее подкатывает к горлу. Девушка пытается подняться, но падает снова, когда видит темный силуэт, медленно, но уверенно бредущий в сторону упавшего на колени мужчины. Расправленные плечи, королевская осанка, легкий шаг и шлейф тяжелой ткани, которая пропиталась грязью и кровью. Величие вокруг нее не угасает на фоне пожара и дыма, поднимающегося к небу. Людские крики и плач, как ожерелье вокруг ее шеи. Она, нетронутая чужой болью и страхом, движется вперед, будто не замечая апокалипсиса вокруг. Она, возведенная в темный абсолют, завораживает и ломает одновременно. Она источает кружевную тьму, вяжущую Бэймана, о чем-то умоляющего женщину, не знающую милосердия, но имеющую память. Проклятая нечисть. Эта тварь уничтожает все на своем пути, забавляясь. Эта тварь искусно рисует чужой кровью. Эта тварь губит души, оставляя их в огне. Эмма привела ее сюда. Девушка пытается встать, снова и снова, не зная, что из желаний сильнее: бежать отсюда, как можно скорее, как можно дальше, или же наброситься на ведьму, в схватке с которой ей не победить. В руке Регины сверкает клинок, и Эмма замирает в безмолвном крике. Стальное острие со всей силой погружается в живую плоть мужчины, лицо которого искажено ужасом и болью. Тварь с нажимом ведет рукоятку вверх, распарывая живот, и Эмма успевает подумать о том, что его алая рубаха скроет вывалившиеся органы. Нечисть опускается на колени, приподнимая за подбородок Бэймана, и смотрит в его глаза, впитывая его последние секунды жизни, наблюдая за эмоциями. Она наклоняется, чтобы едва коснуться губами его губ. Нолан смотрит на нее, не имея возможности отвести взгляд. Тварь поднимается и обходит мужчину со спины, а затем, бросив взгляд на Эмму, улыбается и резко проводит тем же клинком по горлу, оставляя тонкую полоску, которая тут же фонтанирует кровью, а Бэйман, наконец, падает лицом в землю. Внутри Эммы рвутся жилы и хрустят кости, будто переломы один за другим касаются ее тела. Смрад, витающий над деревней, проникает в ноздри, вызывая желание кричать, но она не может. Она застывает, когда тварь направляется в ее сторону все тем же медленным шагом, будто зная, что девушка не сможет убежать. Ее руки в крови, а белая кожа лица в лунном свете и полыхающем зареве кажется мертвенно-бледной. — Нет, — ее голос больше напоминает жалкое подобие хрипа. Он чужой и мертвый. — Нет, не подходи. Эмма просит приближающуюся тварь, которая тянет к ней свои окровавленные руки. Эмма просит, но слезы на ее щеках умоляют: — Не подходи ко мне. Тварь опускается рядом, в ее глазах разверзнувшийся ад, чья пасть скалится, зазывая новую жертву. От нее не пахнет землей, напившей кровью, она источает запах цитруса и сухих трав, а еще шторма… только теперь Эмма знает, что это пожинающий шторм. Тварь касается ее лица руками, стирая слезы и оставляя кровь. Тварь целует ее в губы, шепча о том, что хочет разделить с ней последнее дыхание Бэймана, сорванное с его губ поцелуем. А Эмма не может отстраниться, не может закричать и плакать больше тоже не может. Тварь гладит ее по щеке, и Нолан чувствует жар чужой крови на своих щеках, она чувствует украденный вдох жизни на своих губах, а Тварь улыбается и все шире ад в ее глазах. И Эмма мечтает ослепнуть, чтобы не видеть, как и теперь красива Тварь. — Нам нужно смыть с тебя грязь, — нежно шепчет Регина, обнимая девушку за плечи и пытаясь поднять. Ее пальцы скользят вдоль руки от плеча и чуть сжимают замерзшую кожу. Эмма поворачивает к ней голову, глядя на ведьму с немой мольбой. Она не верит в происходящее, будто все это мираж, привидевшийся только ей. Но тела людей и полыхающие дома реальнее, чем можно представить. Послушно Нолан поднимается, ведомая Региной. Она оглядывается, уходя к нетронутому дому, чьи жители суетятся вокруг. Они ничего не видели, они ничего не знают, но это не значит, что они в безопасности. Эмма идет рядом с женщиной, чья тьма поглотила деревню, почти уничтожила ее, оставив пепелище и скорбь, нависшую плотным полотном над землей, напившейся крови. А Эмма идет рядом, чувствуя ее тепло и притворную заботу. А потом ее руки раздевают молодое тело. Пальцы невесомо проходятся по шее и плечам, собирая грязные волосы и перекладывая их на левый бок. Она опускает бретельки ночной рубашки, и та падает к ногам. Эмма смотрит на ее лицо, выражающее увлечение тем, что она делает. Сердце Нолан колотится с неистовой силой, отчего начинает болеть. Они стоят тут, у ванны с горячей водой, как и надо. Будто нет снаружи бедствия, что принесли ласковые руки, касающиеся обнаженных плеч. На пальцах ведьмы засохшая кровь, напоминающая ржавчину на прекрасном. Коррозия, разъедающая священную плоть. Только ничего священного в этой безбожной твари нет. И изъедена она не ржавчиной, а вселенской тьмой, самой чистой и сияющей. А потом горячая вода омывает молочную кожу, попранную кровью, грязью и прикосновениями ведьмы. Вода окрашивается в светло-коричневый цвет, и Регина снова улыбается. Столько спокойствия и одновременно безумия в этой улыбке, но Нолан не замирает и не ужасается, все эти эмоции теряются на фоне тех, что уже есть. Выше чувствовать уже невозможно. Идеальное орудие, безжалостное и всемогущее, совершенно сотворенное. Орудие смерти. Сколько проклятий теплится в этих руках, оттирающих жесткой мочалкой грязь с кожи. Сколько из них предназначено Эмме, наблюдающей за тем, как руки ведьмы погружаются в воду, и как от них расходятся светло-розовые волокна. Нагота девушки не звенит острым смущением или жеманным стеснением. Все кажется естественным и все же неправдоподобным. Ей хочется оттолкнуть от себя Регину, чтобы она больше не касалась ее. Но Эмма лишь почти завороженно наблюдает за всеми действиями ведьмы, послушно подчиняясь, будто безвольная марионетка. Серые глаза вспыхивают, когда взгляд касается лезвия, лежащего недалеко от Нолан. Нужно только протянуть руку и ударить острием ведьму, распарывая кожу на лице. Вырезать ей глаза, чтобы она никогда не смела больше смотреть ими в душу, срезать эти губы, чтобы ни один поцелуй не был дарован ими никому из живущих на земле. Изуродовать ее, чтобы высечь из собственной памяти. А потом достать свое сердце и исполосовать все, что связано с этой тварью, вырвавшейся из разоренного ада. — Зачем ты это сделала? — шепчет Эмма, когда ее руки опускаются в воду, не имея силы на задуманное. Регина игнорирует ее, напевая незнакомую мелодию. Она ведет рукой по животу, пальцами оттирая оставшуюся грязь или кровь. А потом поднимает голову, когда Нолан перехватывает ее руку, скользящую ниже. Немая борьба взглядов звучит куда громче, нежели их собственные голоса. — Чтобы показать тебе, что даже после моих маленьких развлечений ты не сможешь от меня отказаться, — Эмма резко поднимается, садясь и опираясь руками о борт ванны. Она не может поверить в услышанное, но еще больше она боится, что Тварь права. — Мы с тобой похожи, дитя. Только манят тебя вовсе не чувства, а тьма во мне — та, что порождает твою. Ты тянешься ко мне, потому что видишь подобное себе, мой маленький разрушитель. Слезы снова появляются в серых глазах. Где-то глубоко внутри светлая часть души кричит и упирается, она противится ведьминой правоте. А тело в кровавой воде поет на новый лад. — Мое отличие в том, что я способна любить бездушную и богомерзкую тварь, а ты не можешь полюбить ни единое живое существо, — шипит Эмма в губы ведьмы, замирая в нескольких миллиметрах от них. Регина отстраняется, и янтарь темнеет странным удивлением. Она склоняет голову, пристально глядя на девочку. Сильную и отважную. Добрую и, несмотря на все ее старания, не оскверненную черненым злом. — Это не любовь, — холодно произносит Регина, беря полотенце. — Ты права, — шепчет Нолан, поднимаясь и позволяя ведьме обернуть ее полотенцем, — это проклятье.