In My Arms

– Ты сделала уроки? – строго спросила Реджина вошедшую на кухню Эмму. Девочка молча кивнула и потянулась через весь стол за вазочкой с конфетами. Миллс же корила себя за то, что забыла убрать их. Она зорко следила за тем, чтобы ребенок употреблял как можно меньше сладкого. Но больше всего брюнетку беспокоила отстраненность девочки, которая продолжалась уже больше недели. – Опять яблочный пирог? – спросила Эмма, принюхиваясь к тонкому аромату, разнесшемуся по всей кухне. – Да, милая, – Реджина грустно улыбнулась. Яблоки не были у Эммы в почете. И по большей части брюнетка пекла пироги для себя, нежели для двоих. Девочка даже не могла толком объяснить, почему не любит их. Просто говорила, что есть в них что-то, что ее отталкивает от этих фруктов. Когда брюнетка в первый раз услышала такой ответ, ей едва плохо не стало. В голове сразу всплыл образ Белоснежки, съевшей отравленное яблоко. Говорят, что ребенок в утробе матери чувствует все, что переживает его мама. Хотя Миллс с трудом могла признать то, что, будучи беременной, Белоснежка думала о подобных вещах и это каким-то образом передалось ребенку. Иногда Эмма все же ела пирог. Но делала она это скорее для того, чтобы не расстраивать Реджину. В такие моменты Миллс всегда говорила девочке, что не стоит делать то, чего ты не хочешь делать. Но после того, как Эмма сказала: – То есть, если я не хочу ходить в школу, то могу этого не делать? И Реджине пришлось долго и упорно объяснять, почему в этом случае нельзя так поступить. От взгляда брюнетки не ускользнуло то, с какой печалью девочка выслушала все, а потом ушла в свою комнату. Попытки выведать, что происходит с Эммой, ни к чему не привели. Девочка лишь сильнее замыкалась в себе. – Эмма, – начала Реджина. Она уже не в силах была выносить молчание дочери. – Что с тобой происходит? – Миллс вытерла руки о фартук и посмотрела на девочку. – Если ты не скажешь мне, то мне придется отвести тебя к доктору Хопперу. Реджина совсем не собиралась говорить последних слов. Но что сказано, то уже не воротишь. В тот момент Эмма на нее смотрела так, словно впервые видела. В серых глазах застыли слезы. – Ты не сделаешь этого, – помотала она головой, отступая на шаг. – Сделаю, если ты не скажешь мне, в чем дело. Почему ты постоянно такая грустная? Почему мне приходится вытягивать слова из тебя буквально клещами? Что я не так делаю, Эмма? Тебе не нравится со мной? – теперь уже у Миллс по щекам катились слезы, а вопросы безостановочно сыпались. Первоначально она не собиралась прибегать к такому давлению на ребенка с помощью угроз сводить ее к психотерапевту. Но теперь брюнетка не видела других путей, чтобы выяснить причину отстраненности девочки. – Ты уволила мистера Саммерса, – наконец выдала Эмма. – А Майкл больше не появлялся в школе. Реджина нахмурилась. Фамилия была абсолютна незнакома. Брюнетка начала перебирать в голове всех, кого в последнее время увольняла. Но фамилии, названной Эммой, в памяти Реджины так и не проскользнуло. Но упоминание о мальчике и школе натолкнуло ее на мысли о недавнем инциденте. – Ты о чем, Эмма? Кто такой мистер Саммерс? – спросила Миллс, нахмурившись. – Это отец Майкла. Того, с кем я подралась, – произнесла девочка, подтверждая догадку брюнетки. – Эмма, я не понимаю… – Реджина сделала шаг к дочери, но девочка попятилась от нее. – Причем здесь тот случай и твое нынешнее поведение? Эмма молчала, напряженно о чем-то думая. На лбу проступили морщинки, взгляд потускнел. – Они считают тебя злой, – тихо проговорила Эмма. Но Реджина все же расслышала. – Злой. Бессердечной. Бездушной. Каждое слово, произнесенное Эммой, резало хуже самых острых ножей. Впивалось в сердце и раздирало его на мелкие кусочки. Миллс знала, что не в почете у жителей города. Но ей и в голову не могло прийти, как ее называют за спиной. Непрошеные воспоминания жизни в Зачарованном Лесу ураганом ворвались, напоминая, что именно таковой ее и считали там. – Они ненавидят тебя. И меня тоже, – вновь заговорила Эмма. – Эмма, они не могут ненавидеть тебя, – Миллс протянула руку к девочке. Но Эмма отшатнулась от нее, как от огня. – Докажи, что ты не злая, – прошептала девочка. – Исправь ошибку. Ты ведь сделала из мести это? Хотя папа Майкла не виноват в том, что случилось. Но страдают теперь все. Майкл не ходит в школу, потому что его родители не в состоянии оплатить обучение! Так нельзя поступать с людьми! Словно ушат холодной воды вылился на брюнетку после слов Эммы. Месть. После смерти Дэниела она жила только этим чувством. Только с этим желанием. И здесь, в Сторибруке, оно никуда не исчезло. Только вот с появлением Эммы немного притупилось. Но Реджина не была бы собой, если бы не наказала того, кто посмел обидеть ее ребенка. И, не имея возможности сделать что-либо мальчику, она отыгралась на его отце. – Эмма… Миллс не успела договорить, как девочка сорвалась с места. – Исправь ошибку! – донеслось из коридора. А потом хлопнула дверь и наступила звенящая тишина.

* * *

– И что мне делать? – чуть ли не в отчаянии спросила Миллс. – Так, как говорит Эмма. Исправлять ошибку, – Арчи поправил сползшие на нос очки. – У вас свой взгляд на справедливость, а у ребенка он совсем иной. К тому же, она права. Отец мальчика не причем. Не стоило срываться на нем… Холодный, предупреждающий взгляд мэра ясно дал понять, что Хоппер перегнул палку со своими наставлениями. – Ну, или попытаться убедить девочку, что вы не причастны к этому, – смущенно предложил Арчи. – Предлагаете лгать Эмме? – Миллс усмехнулась, вспоминая пространные речи психотерапевта о том, что лгать ребенку нельзя ни в коем разе. – Думаю, в вашем случае это будет ложь во благо, – Реджина даже думать не хотела, чего стоило Хопперу, который всегда за правду, предложить солгать. – Она распознает ложь на раз, – вздохнула Миллс. – Не знаю как, но каким-то образом Эмма чувствует, когда ей лгут. – Тогда единственный вариант – это послушаться Эмму. И попытаться убедить девочку, что вы сделали это ради ее защиты. Реджине было довольно трудно переступить через себя и сделать так, как советовал Хоппер. Но одна только мысль о том, что это может помочь наладить отношения с Эммой, которые Миллс сама же и испортила, не давала брюнетке других вариантов.

* * *

– Я смотрю, у вас довольно хорошие отношения с доктором Хоппером сложились? – раздался за спиной ехидный голос. Миллс даже поворачиваться не надо было, чтобы понять, что это Голд. – Уже в который раз вы его посещаете. Хотя до появления ребенка в вашей жизни вы, наверное, даже не знали о его существовании. Что, девочка настолько трудной оказалась? – Не ваше дело, Голд, – нахмурилась Миллс, ускоряя шаг и желая уйти от надоевшего антиквара как можно дальше. Как она и предполагала, Эмма сидела в том самом деревянном замке, в котором Реджина нашла девочку в ее первый побег. Эмма сделала вид, что даже не заметила приближения женщины, и все так же смотрела на море, свесив ноги и болтая ими. – Эмма, милая, – начала брюнетка, едва приблизившись к ней. – Послушай меня. Девочка даже не повернула головы. – Ты права, я совершила ошибку, – переборов себя, Миллс все-таки сказала это. И Эмма, наконец, посмотрела на нее. – Ты так не считаешь ведь, – передернула она плечами. – Возможно, – согласилась Реджина. – Но я это сделала, пытаясь защитить тебя. Я не позволю кому-либо обижать тебя. – Какие-то странные представления о защите, – тихо сказала Эмма. – У каждого они свои, – Реджина замолчала на минуту, подбирая слова. – Я просто хочу стать для тебя настоящей матерью. У меня никогда не было детей. И, возможно, иногда у меня что-то не получается. Иногда я перегибаю палку, как в этот раз. Прости меня. Я стараюсь быть хорошей матерью. И ты можешь мне помочь стать для тебя такой, какой бы ты хотела меня видеть, Эмма. Миллс ждала реакции Эммы. Для нее самой было непривычно говорить такие слова и просить прощения у кого бы то ни было. Но Эмма с самого начала была исключением из всех правил. – Больше никогда так не поступай, – взгляд Эммы был как никогда серьезен. – Обещаю, что не буду. Девочка протянула руку Реджине. У брюнетки от сердца отлегло. Она вернула доверие ребенка. И знала, что впредь постарается сделать все, чтобы не потерять его вновь. О том, что могут случиться более глобальные проблемы, Миллс предпочитала не думать. По крайней мере, не сейчас.