Кровь к крови, пепел к пеплу

*** — Что, хорошо тебе тут живётся? — ехидно смеётся подходящий к тюремной камере незнакомый мужчина, одетый в длинную рясу, очень напоминающую монашескую. Большинство членов братства, за исключением Мэрилина и стражей, носят такую форму. — Я брат Гильермо. По приказу Верховного главы Братства, я принёс тебе еду, — мужчина ставит поднос на пол, затем небрежно хватает с него кусок хлеба и кладёт себе в рот. Прожевав, он презрительно фыркает, после чего лениво достаёт ключи и, открыв тюремную решётку, проходит внутрь. Брат Гильермо ставит поднос с едой на пол, рядом с узником, шмыгает носом и негромко шипит: — Ешь давай, приятель. А то скоро станешь таким худым, что пройдёшь между прутьями решётки и сбежишь от нас, — он громко гогочет, видимо, считая свою шутку удивительно смешной и остроумной. Но мужчина даже не смотрит на него. И тем более не смеётся. Он просто сидит на полу, съёжившись и пытаясь согреться. Недовольный служитель ордена уходит, снова оставляя мужчину наедине с самим собой. Дэвид (теперь он мысленно называет себя так) бросает взгляд на поднос. Да. Толстая тетрадь для записей. Мэрилин выполнил своё обещание. Успокоившийся на мгновение разум снова начинает судорожно стучать по вискам, когда взгляд Дэвида падает на пиалу с похлёбкой. Кажется, горячая. Он берёт посуду с подноса и начинает есть. Похоже на пюре из овощей сомнительного качества с плохо перемешанными комочками картофеля. Это даже кажется вкусным. Голод потихоньку отступает. Когда он ел последний раз? Дэвид не помнит. Надо всё записывать в дневник. Возможно, это поможет Дэвиду вспомнить хоть что-нибудь. Кроме того, это может стать надёжным хранилищем для его нынешних впечатлений. Потому что, кто знает, что он будет помнить о себе завтра? *** Дневник. Запись первая. Это удивительно, как быстро можно привыкнуть к новому имени, если не помнишь, как тебя звали раньше. Теперь я Дэвид. Я не знаю, зачем я пишу, но чувствую в себе бессознательную необходимость делать это. Чтобы понять себя. Чтобы вспомнить, кем я когда-то был. Этот странный господин, Мэрилин, кажется мне очень незаурядным. Этим он меня привлекает, однако, также и настораживает. Он сказал, что я буду участвовать в его экспериментах в качестве подопытного. Мне это не нравится. Пока не могу вспомнить ничего нового о своей прежней жизни. Пожалуй, стоит записать в дневник свои последние и единственные воспоминания. Помню, что солнечный свет очень слепил глаза… *** Мэрилин сидит на широком, просторном диване и размышляет. Он думает о своём новом узнике, о Дэвиде. Кто этот парень? Откуда он? Что такого он совершил, что его приговорили к смерти? Эти вопросы не дают чародею покоя. Он решает во что бы то ни стало узнать эти сведения у стражей, которые нашли таинственного преступника. Но сначала нужно придумать ещё кое-что: надо решить, каким экспериментам подвергнуть этого необычного подопытного. Нужно придумать для него что-нибудь особенное. Что-то, что позволит Мэрилину чувствовать себя сильнее. Потому что это неправильно, что жалкий нищий смотрит на Господина с такой гордостью во взгляде. И ещё… так хочется узнать его поближе. *** — Эй, Герберт, думаешь, нам не влетит от Господина за то, что мы привели на эксперименты невинного? — спрашивает страж своего напарника. — Тихо, Освальд, говори шёпотом. Об этом никто не должен узнать. Особенно Великий Мэрилин. — Но наш Верховный брат всегда узнаёт обо всём! Рано или поздно он поймёт, что этот парень не преступник! Он уже спрашивал тебя, почему на нём нет кандалов! — от страха шёпот Герберта становится больше похожим на рык. — Ты сам знаешь, что это не первый раз, когда мы так делаем, — осаждает приятеля Освальд. — Да. Но с другими проблем не было. Это были грязные уличные оборванцы, которые рано или поздно всё равно бы попались за то или иное преступление. А этот — не похож на них. Мне кажется, мы совершили ошибку. — Да он просто псих, Герберт! Ты что не помнишь, как он подошёл к нам на улице, закрывая лицо руками, словно полоумный, весь в оборванной одежде и с дрожащими губами. Он принялся говорить какую-то тарабарщину, похожую на смесь английского с каким-нибудь странным японским. Кстати, сейчас он говорит по-английски без всякого акцента. Я же говорю, он псих! И не исключено, что он ещё и преступник. А что? Вполне может быть. — Нет, Освальд, ты меня всё равно не успокоил. А вдруг этот псих расскажет обо всём Мэрилину? Мы избили парня посреди улицы, чтобы не тратить время на отбор преступников в тюрьмах! Мы по-быстрому заперли его в темнице, а сами пошли развлекаться в местный публичный дом! Если раскроется, что мы были там в рабочее время, нас могут исключить из братства! — Спокойствие, брат. Никто ничего не узнает…