Насильно мил не будешь

      Лафейсон, скрываясь под покровом ночи, удалялся в горизонт. Он перебежками перемещался от колонны к колонне, не желая светить своими аппетитными ляжками перед случайными асами.       А громовержец тем временем (с неверием, непониманием и вселенской грустью в ясных голубых очах) смотрел, словно бык на красную тряпку, на одиноко покачивающиеся в своей ладони переплавленные из божественного агрегата трусы и портки Локи.       Сын Одина был, мягко говоря, зол, разве что только пар из ушей не валил, словно из узкого носика мидгарского кипятильника.       Тор стянул с ныне почившего Мьельнира ненужную тряпку, с дырами от своих зубов, и зажал ее подмышкой. Он обхватил обеими руками «Трусы Любви» и скрутил их, придав вид смертельного и опасного оружия — бумеранга.       Бог грома тщательно прицелился наметанным глазом (для пущего эффекта даже выставил смоченный в слюне палец, проверяя направление и силу ветра) и запулил свой божественный томагавк вдогонку «Бэд Бою». В течение следующих секунд юный «Чингачгук» имел честь наслаждаться видом бреющего полета трикстера и блеском металла своего верного спутника жизни в лучах уже взошедшей луны. Верный Мьельнир с режущим уши свистом догнал обманщика и обвился вокруг его тонкой талии, после чего, под зовом громовержца, он, радостно вибрируя, понесся обратно в его раскрытую ладонь.       Сверкавшая за колоннами в бледном свете луны полуголая задница подняла и без того возбудившееся либидо принца Асгарда, заставив его (в буквальном смысле этого слова) пускать слюни вожделения. Тор выставил вперед руки, скатал губы трубочкой и поймал долгожданного беглеца в свои пылкие объятия. Он спеленал руки лжеца погрызенными портками, чтобы тот не мешал проявлять ему свою пылкую любовь. Когда бог, наконец, уверился, что младший брат не сможет выкрутиться, он тут же, причмокивая «опасным сосалом», потянулся к его губам.       — Я так и знал! — с горестным вздохом цокнул языком Локи.       Он театрально выплыл из тени одной из многочисленных колонн, словно ужас во мраке ночи, и мановением руки развеял своего двойника. К которому уже успел присосаться Одинсон, что теперь был вынужден рассматривать со вселенской грустью в голубом, как небо, взгляде оставшийся от копии хитрожопого лжеца лишь дымок.       — И вот этот варвар, вот это животное станет властителем Асгарда? — с легким презрением в голосе вопросил трикстер, подняв очи к небу и возведя руки к нему же. — Почему он? Он, а не я? Я же красивее, умнее, изобретательнее, опытнее, — Лафейсон принялся загибать пальцы, присев по-турецки у колонны и перестав обращать внимание на барахтающегося в обнимку со штанами и бумерангом брата.       Запутавшийся в драных портках громовержец осел замурованным в доспехи днищем на каменный пол так, что в страхе дрогнули близстоящие колонны.       — У меня поклонников больше. У меня, в конце концов, собака есть! Да, есть. Есть! И мне плевать, что по статусу не положено! — театрально продолжил восклицать трикстер, скосив глаза на разобравшего по местам свои руки-ноги Тора. Закончив сетовать на жизнь, Локи на карачках и вразвалочку, как гусь, подпрыгал к громовержцу. Он упер локти в колени и устроил подбородок в своих ладонях, впившись взглядом своих очей в насупленного детину.       — Ну, скажи мне, золотая рыбка? Я ль на свете всех милее? Всех бледнее и сильнее?       Тор слушал столь родной и любимый голос, а его богатырские губы и подбородок дрожали от обиды. Блондин повернул голову к обманщику, настойчиво вперивая в него взгляд побитого щенка.       — Ты меня не любишь... ты меня не любишь, — сокрушаясь, пробасил громовержец. Однако был он вынужден тут же прикусить свой язык. Горящим взглядом бог грома наблюдал, как Локи, сидящий в позе краба, сверкал вывалившимися из широких красных трусов волосатыми яйцами.       Тор не слышал последнего вопроса. Его голубые глаза распахнулись, заняв большую часть небритой физиономии. А с края рта, растянутого в глупой улыбке, сползла тонкая струйка слюны обожания.       — И ты сидишь, в красных труселях, и манишь меня. Манишь... — обращаясь не сколько к младшему брату, сколько к его слегка мохнатым яйцам прошептал Одисон.       — И маню и маню... — с видом все понимающего «святого» покивал Локи. Как ни в чем не бывало он заправил выбившиеся куда не надо яйца.       — Дальтоник ты, братец, вот уж чего не знал, того не знал. Трусы-то у меня зеленые. Это для тебя, быка... — Трикстер резко подался вперед и толкнул старшего брата в грудь, вынуждая опрокинуться на спину.       Тор же продолжал таращиться взглядом «не от мира сего» в потолок. А Локи навис над старшим братом, ставя руки по обе стороны от его златокудрой головы.       — Ну-с, товарищ старший лейтенант, чем порадуете господина полковника? — Локи будничным жестом положил ладонь на щеку брата, поросшую колкой щетиной, и похлопал его по ней.       — Твоя проблема, братец, в том, что язык у тебя не в том месте подвешен. И руки из жопы растут. И такое чувство, что далеко даже не из твоей. — Трикстер медленно опустил руку вниз к паху брата. Он крепкой хваткой сжал его трещащую от возбуждения мошонку.       — Сколько раз тебе повторять, чтобы слюни мне на рукава не пускал, а?       Яйца Тора по-родному затрещали, почувствовав легкий холодок, который шел от пальцев младшего брата. Громовержец медленно моргнул пару раз, возвращая себя с ромашкового поля, где сейчас пикантно шалил в своих мечтах. Бог грома вперился голубыми очами в прекрасное и любимое лицо с острым тонким носом.       — Моя прелесть, — только и сумел выговорить он.       Тор опустил широкие ладони на упругую задницу брата, упоительно продолжая хрустеть своими яйцами, как в тридцатиградусный мороз.       — Айс, — мечтательно выдохнул громовержец свой окончательный вердикт, жадно мацая Локи за половинки, обтянутые шелковыми трусами. — Твоему месту тоже надо найти более правильное место, — Одинсон резко подался вперед, буквально всасывая в себя трикстера. Целуя его с такой силой, что чудом было уже то, что скальп трикстера все так же оставался на его черепе.       Желанные тонкие губы лжеца были мгновенно втянуты в рот, и блондин игриво забавлялся с ними своим языком, мельтеша, словно миксером. Резким движением он дернул руками в разные стороны, разрывая по шву пополам трусы Локи, оголяя его болтающееся на ветру хозяйство, отпустив оное в свободный полет.       Пока причиндалы Локи болтались на ночном ветру, он неотрывно смотрел в сверкающие счастьем голубые глаза. Лжец подавил в себе желание застонать от вопроса, звучавшего примерно так: «Ну за что мне это? Чем я провинился?!», и позволил Тору засасывать себя в трубу от мидгардского ужасного монстра — «пылесоса».       К счастью, или нет — трикстер не мог долго оставаться безучастным. Поэтому, спустя лишь доли секунд, он уже активно проталкивал свой язык в слюнявый рот брата. Локи с наслаждением решил вспомнить давнюю и древнюю науку — Камасутру. И тогда он завертел языком, будто пропеллером, отчего у Одинсона обычно трепетало «девичье» сердечко и подгибались волосатые коленки.       Одинсон чувствовал, как от винта ледокола «Арктика» во рту возникает водоворот слюны. Язык брата взбивал и без того отсутствующий мозг громовержца, превращая его в кашу. Когда же послышался легкий свист, как от закипающего чайника, оба недоуменно переглянулись, откровенно, что это не из ушей громовержца выветривается устроенный трикстером сквозняк.       Братья пожали плечами, не разрывая крепкого присоса, посчитав дело не стоящим внимания.       Локи вновь деловито принялся завязывать в узелок своим языком язык Тора, за неимением вишневого черенка. Затем расстегнул ремень на штанах громовержца и вжикнул молнией с такой скоростью, что Одинсон сжал свои булки, за счет чего даже подпрыгнул над полом. Бог грома всерьез забеспокоился о целостности и сохранности своего детовоспроизводственного аппарата.       Однако лжеца это не остановило. Он лишь мстительно вцепился когтями в семейные трусы брата, мстя за свои любимые боксеры. Затем стянул ставшее драным нижнее белье с Тора, убирая все препятствия и открывая себе площадку для посадки. С явным чпоком и усилием вырвавшись из присоса, йотун откинул растрепанные волосы с лица и криво усмехнулся, жадно облизываясь.       — Все-таки переплавить твою колотушку было хорошей идеей. Мой драгоценный брат наконец-то обратил на меня, недостойного, свое божественное внимание, — тонкие пальцы обхватили достоинство Одинсона, довольно сильно сжимая и плавно двигаясь вверх-вниз по стволу.       Тор глухо зарычал, прикрывая глаза. Он провел рукой по предплечью названного брата, лаская его. Чтобы затем с пылу с жару взяться за одежду на боках трикстера и рвануть их в разные стороны, удостоив их той же участи, что и ранее трусы. Огрызки ткани разлетелись по сторонам, и торс бога лжи оказался обнажен и подставлен под ласку холодных лунных лучей. Чуть виднеющиеся сиськи, покрытые легкими зарослями волос, трепыхнулись на ветру, завораживая взгляд голубых глаз. Громовержец раскинул по сторонам рванину, оставшуюся от одежды, и подхватил брата под лысые, как попка младенца, коленки, разводя его ноги в стороны.