Часть 3
20 мая 2014 г., 13:30
Забрезживший рассвет принес Луке облегчение и хоть какое-то подобие спокойствия, дав ему сил подняться на ноги. Вор, щурясь, вскинул усталые глаза на рыжий диск солнца, выглядывающий из-за верхушек корявых деревьев. Пошатнувшись, Лука прикрыл веки. Ноги подкашивались и коленки мелко дрожали, но вор продолжал стоять, нежась под чуть теплыми лучами утреннего солнца, подставляя им свое изможденное лицо. Зарождающийся новый яркий день медленно, но верно, разгонял остатки страха.
Подул прохладный ветерок, принеся с собой влажный запах леса. Лука открыл глаза и бросил неуверенный косой взгляд в сторону, где виднелись башни проклятого замка. Леденящая толпа мурашек ринулась вниз по хребту брюнета, все его тело содрогнулось от крупной дрожи. Вор быстро передернул плечами, скидывая с себя вновь нахлынувшее наваждение. Оскользнувшись на влажной от утренней росы траве, он развернулся на месте и быстро зашагал в город, стремясь оказаться как можно дальше отсюда, спрятаться в защитных стенах своего чердака.
Лука, не разбирая дороги и словно по накатанной, шел в ярких лучах солнца по еще сонным улочкам городка, знакомым с самого детства. Он не поднимал потускневших глаз, внимательно всматриваясь в проплывающие под его «ватными» ногами плоские камни мостовых.
Опомнился вор лишь тогда, когда уперся в дверь, ведущую в принадлежавшую ему комнатушку на чердаке. Не зная как добрался до дома, он ввалился в свою каморку. Ноги сами собой донесли вора до лежанки и, не помня себя от усталости, Лука завалился на импровизированную кровать. Его уставшие веки мгновенно закрылись и брюнет провалился в зыбучую дымку сна.
Безнадега, тоска и обреченность навалилась на вора ближе к полудню, когда он, успев подремать и передохнуть от леденящих кровь событий, произошедших ранее, смог, наконец, здраво осмыслить все, что случилось. Перебирая пустые сумки, которые планировал «набить доверху серебром», Лука улыбался в презрении к самому себе. Он так испугался тогда, что даже не смог вспомнить, зачем пришел в замок. Со страху все мысли были только о том, чтобы унести ноги из того ужасающего места.
Вор? Ха! Трус.
Брюнет откинул от себя сумки, подтянул колени к груди и уткнулся в них лбом, одной рукой обхватывая ноги, а второй накрывая сверху голову, словно прячась в кокон накатывающего волнами отчаяния. Сейчас ему уже было не страшно, а тоскливо. Лука вспоминал лица ребят, увиденные вчера на помосте среди площади, думал над тем, как поступить теперь, когда легкий путь не задался.
Раздавшийся грохот дверей в доме и шум на улице заставили вора вынырнуть из своих размышлений и настороженно прислушаться к происходящему — подобных звуков в привычном окружении ранее не бывало.
Дверь на чердак с грохотом распахнулась, с треском ударилась о косяк, и в помещение, согнувшись, дабы не зацепить головой низкую дверную арку, один за другим ворвалось несколько мужчин. Мгновенно сориентировавшись, те схватили замершего, не сопротивляющегося от неожиданности мальчишку и мастерски скрутили ему руки за спиной, туго стягивая запястья режущей кожу бечевкой.
— Пойдем! — один из ворвавшихся плечистых мужиков набросил ему на голову пыльный холщовый мешок, грубо пихнул в спину, выталкивая из дома.
Вор погрузился в темноту и мир звуков.
Не понятно отчего, но до Луки медленно доходил смысл происходящего. Мысли лениво и тягуче ворочались в черепной коробке, как утопающий в болотной трясине. Будто не его сейчас связали и вели куда-то средь бела дня.
Хотя, почему «куда-то»? Он уже догадывался, кто его схватил, за что и куда ведут. В сознании всплывал лишь один отчаянный вопрос: «Где я просчитался?».
Откуда-то справа повеяло хлебным запахом — Луку вели мимо пекарни. Вокруг слышались неприкрытые голоса: «Еще один?», «Вор?», «Так им и надо!», «Лучше бы работали, чем чужие карманы подчищали». Говорки сопровождались сочными плевками наземь, должными показать всю глубину презрения честного люда к подобным «мастерам».
Запах хлеба сменился на цветочный, значит, они шли параллельно главной площади. Прямо по направлению к кабинету смотрителя.
«Точно, в городе новый надсмотрщик. Олаф говорил... как же его имя?»
Вор нахмурился и попытался вспомнить брошенные его знакомым вчера слова, но память, словно издеваясь, отказалась выдавать определенное имя. Словно оно было столь же незапоминающимся, как и те, на ловлю которых было «направлено».
Брюнета втолкнули в услужливо открытую дверь, отвесив звучный удар по затылку, заставивший воришку запнуться о порог и чуть было не сосчитать зубами каменные плиты пола. Грубая рука подхватила его на лету, поймав за локоть. Плечевой сустав мерзко хрустнул, а дверь, хлопнув в унисон с вырвавшимся из глотки мальчишки вскриком, закрылась позади, отрезая часть звуков с улицы. Его повели дальше по помещению, петляя в узких коридорах, грубо пихая и заставляя тесаться плечами о шершавые стены.
Приведя, наконец, вора к нужной комнате, конвой толкнул того в спину, выплюнув вдогонку злую и презрительную фразу, кажется, что-то насчет его матери. Мешок на голове Луки скрывал лицо и, не боясь получить от стражи тумаков, брюнет скривил губы в болезненной презрительной усмешке. Она достаточно ясно говорила о том, что вор думает относительно поруганной чести женщины, оставившей его издыхать в одной из подворотен. Запнувшись о порог, Лука потерял равновесие, пролетел вперед, плашмя растянувшись на холодном полу, после чего воришку грубо вздернули, ставя на колени и срывая с головы капюшон.
Лука еле слышно застонал от боли в растревоженной руке, вывернутой конвоем, и прикрыл веки. Приглушенный свет, льющийся из узкого окна под потолком, немного резал уже привыкшие к темноте глаза, не давая мгновенно сосредоточиться и разобраться в ситуации. Вор дезориентировано осмотрелся, вяло покрутив по сторонам головой, и увидел, что в помещении стоят трое: мэр, Олаф и, по-видимому, тот самый новый законник.
Ощущая на себе пронзительный взгляд, Лука оглянулся на незнакомого человека, на лице которого отчетливо светилось насмешливое презрение, пополам с брезгливой снисходительностью. Мальчишка тихо хмыкнул, уголки его губ слабо дрогнули в горькой усмешке. Действительно, ничего, кроме этих эмоций, данное положение его дел и не вызывало.
Не желая и дальше оставаться в столь унизительном состоянии, вор гордо вздернул подбородок, вскидывая уверенный взгляд. Брюнет, пошатнувшись, тяжело поднялся с коленей, нахмурился и воззрился на своего «товарища», который старательно избегал его вопросительного взгляда. Олаф был чисто вымыт и хорошо одет. Не таким всегда представлялось рабство, в которое он был продан вчера с помоста.
— Это тот преступник, о котором ты говорил? — поинтересовался ровным голосом предполагаемый законник, вновь завладевая взглядом Луки и обращаясь, очевидно, к Олафу.
Нить происходящего дюйм за дюймом разматывалась из запутанного клубка.
Его сдали.
С искренним неверием вор переводил взгляд с неизвестного мужчины на мнущегося товарища. Внутри брюнета еще теплилась наивная надежда на то, что знакомый с самого детства «собрат» не мог сдать своего подельника.
Не дождавшись ответа, мужчина небрежно подхватил Олафа за подбородок, заставляя его посмотреть себе в глаза. Тихое, но четкое «да» ударило Луку под дых так, что он коротко дернулся всем телом. Не в силах выдохнуть брюнет смотрел на нынешнего ухоженного раба. Мерзкое ощущение предательства окутывало его вязким киселем, холодящим кожу.
— Предатель, — едва слышно выдохнул воришка, его по-детски растерянный и обиженный взгляд в мгновение ока стал пристальным и холодным.
Олаф будто бы получил яростную пощечину, а не короткое тихое слово. Он вскинул голову и взметнул взгляд несчастных глаз на выданного подельника, словно в желании объясниться, но Лука смотрел уже сквозь него, словно на пустое место.
Поступки объясняли лучше любых слов и жалостливых взглядов.
— Хороший мальчик, — хмыкнул мужчина, отпуская лицо Олафа, хлопая ладонью его по плечу. — Думаю, наше сотрудничество будет выгодно нам обоим, — он чуть сильнее сжал руку. — Увести! — последнее было сказано для охраны, стоявшей за дверью.
Словно только и ожидая этой команды, в комнату вошли двое громил-стражников и, взяв обоих воров «за шкирки», грубо вытолкали их из помещения.
— Полагаю, мэр, больших доказательств и не нужно? — мужчина повернулся к своему собеседнику, убирая руки за спину и складывая пальцы в замок.
— Хотя это лишь слово одного ребенка против другого, я думаю, что сказано было более, чем достаточно. Я, как и вы, Гарднер, хочу очистить город от беззакония. Поступайте, как требует того закон.
— Непременно, — холодно и надменно улыбнулся Гарднер, выходя из комнаты вслед за своими подчиненными и оставляя мэра.
Оставшийся в одиночестве человек устало выдохнул и покачал седой головой:
— Неужели я так плохо веду дела, что дети должны воровать, чтобы добыть себе кусок хлеба?.. — в глубине его тусклых глаз таилась вина.
Луку выпихнули за дверь, вновь надевая пыльный и затхлый мешок ему на голову, отрезая от внешнего мира. Сквозь потертую холщевую ткань украдкой просачивались тонкие рыжие лучи факелов, в свете которых сверкали летающие пылинки, мешающие дышать. С Олафом, как успел заметить вор, прежде чем погрузиться во мрак «намордника», их разделили еще в самом начале. Брюнета, грубо подтолкнув в спину, повели, кажется, в сторону подземелий, а его подельник вяло зашагал к выходу из здания.
Луку уводили все дальше от комнаты, где он получил свой негласный приговор. Мальчишка понял, что оказался на лестнице лишь тогда, когда попробовал переставить ногу, но, не найдя опору под ней, он начал падать в пустоту. Вор бы свалился кубарем с высоких каменных ступеней, ведущих в самую глубь подземелий, и свернул себе тонкую шею, если бы не крепкая рука стражника, схватившая его за ворот рубахи. Тонкая ткань под весом брюнета с треском разошлась от стального захвата конвоира до самой поясницы. Воздух темниц пробрался под негодную более одежду, насмешливо лаская холодными «пальцами» покрывшуюся мурашками кожу воришки.
Каждый становился звонче другого, а их эхо, отражающееся от голых каменных стен, гораздо более сильным и раскатистым. Сквозь удушливый мешок, пыль от которого рьяно скрежетала на зубах, начал пробиваться затхлый влажный запах сырого камня. Ежась от ластящегося к коже холода подземелий, Лука думал о злодейке судьбе, так бессовестно сунувшей ему палку в колеса. Витая в своих мыслях, брюнет не заметил, как шаги стража стихли за его спиной, потому остановился мальчишка только тогда, когда его с силой дернули назад за лохмотья, оставшиеся от рубашки, чуть не придушившей его воротом. Послышался скрип тяжелого замка и лязг открываемой двери, после чего с головы Луки сорвали «намордник», зацепив и выдернув попутно прядь волос.
— Вешать вас таких надо! — прорычал басовито стражник за спиной дезориентированного мальчишки и швырнул его в темницу.
Вор застонал, второй раз за день распластываясь на каменном полу, а от двери послышался смачный плевок наземь и треск захлопнутой тяжелой дубовой двери со стальной решеткой. В замочной скважине со скрипом провернулся ключ. Шаги конвоира начали удаляться, вскоре и вовсе затихнув, оставив брюнета в одиночестве с холодом и темнотой.
Остаток дня Лука провел в этой запертой комнате, которая по сути своей была каменным мешком с одной единственной дверью. Сырые стены давили и жали со всех сторон, заставляя вора чувствовать себя как в гробу. Хотя для свободной «птицы» подобное помещение и было своеобразной смертью.
Теперь мальчишка понимал с отчетливой точностью, что могли чувствовать заживо похороненные люди, открывшие глаза в тесных стенках ящика. Завтра его продадут в рабство или сошлют на каторжные работы. Одно слабо утешает, что желанию проклятого стражника о повешении не сбыться — теперь не в ходу смертные казни и отрубание рук. Все же методы наказаний стали в какой-то мере гуманными.
Лука устало прикрыл глаза в кромешной темноте комнаты и глубоко вздохнул. Сердце билось в груди чаще обыкновенного. Сказывался приток адреналина от всего происходящего. Связанные запястья ныли от тугого захвата. Зачем заключенному в каменной темнице еще и путы? Он же не волшебник, в конце концов, а простой вор средней руки. Даже отмычку захудалую не догадался в сапог спрятать, чего уж там говорить о великом плане побега. Клажный камень приятно холодил затылок, принося успокоение разгоряченной голове. Лука, морально измотанный событиями последних дней и убаюканный размеренным перестуком капель влаги с потолка, сам не заметил, как провалился в глубокий тревожный сон.
***
— Вставай! — лязг открываемого замка и зычный мужской голос силой вырвали вора из объятий блаженного забытья. Лихорадочно пытаясь ответить самому себе на вопросы «Кто я?», «Где я?» и «Что происходит?», Лука был вздернут на ноги. Насильное движение отозвалось болью в затекших руках и больном плече, заставившей помутнеть взор. Мальчишку схватили под локти с обеих сторон и потащили куда-то. Он не успевал перебирать ногами и волочился по каменному полу, повиснув на руках надсмотрщиков. Наконец, вору удалось собрать разбегающиеся, как тараканы, мысли. Придя в себя, он осознал «куда» его тащат. На торги. В голове шевельнулась мысль начать вырываться и упираться ногами в пол, пытаясь отсрочить неизбежное. Но гордость, накатившие отчаяние и безразличие оказались на голову выше чувства самосохранения, и он снова обмяк на руках своих тюремщиков. Вора быстро протащили по коридорам до выхода, и распахнули перед ним дверь. Дневной свет болезненной волной ударил по глазам, отозвавшись резкой болью во всей голове, заставив зажмуриться со всех сил и опустить лицо вниз, чтобы лучи солнца не просачивались сквозь веки. Луку оглушил гомон толпы, в котором при желании можно было выделить и жалостливые слова и злорадствующие. По сути своей большинство горожан были добродушны к преступникам, ибо и сами они были выходцами из какой-либо несчастной бедной семьи. Новые люди редко приезжали в город, пополняя его ряды, так что все были здесь «свои». И если бы не новый смотритель, установивший подобие столичных порядков, то шалящей ребятне и дальше бы спускали с рук мелкие кражи. Однако Гарднер не имел в себе ни жалости, ни привязанности к этому месту, а потому карал со всей строгостью закона, не делая поправок по ситуации. Споткнувшись о ступеньку, вор, все еще сопровождаемый двумя охранниками, взошел на помост. Доведя «конвоируемого» до места назначения, его привязали за веревку к перилам и оставили одного на возвышении. Слепо озираясь еще не привыкшими к свету глазами, мальчишка неуютно поежился под взглядами людей. Они были практически осязаемыми. Жгучие и тяжелые, они полностью соответствовали ситуации, чем-то напоминая своеобразную казнь, вынесение приговора. — Итак, дамы и господа, сегодня у нас новое... — голос оратора слабо воспринимался Лукой, который бросил взгляд поверх толпы. Вору стало не до толпы и не до торгов, когда он увидел Это. По одной из главных улиц ехала карета. Вроде ничего необычного в том не было. Кроме того, какой она была: черная, поблескивающая на солнце, насаженная на высокие колеса со множеством изогнутых спиц, запряженная... тройкой металлических лошадей. Кони грузно неслись по мостовой, чеканно ставя копыта на камень и выбивая каждым шагом искры. Их конечности двигались совершенно синхронно, будто соединенные невидимыми блоками, приводящими при одном рывке в действие сразу несколько частей. Сверкающие под солнечными лучами «шкуры» перетекали из положения в положение, будучи сделанными из множества металлических пластин, наложенных друг на друга. Чем ближе повозка приближалась к площади, тем четче были видны детали искусственных животных, и тем быстрее заходилось в беге сердце Луки, стуча уже где-то в горле, не давая сглотнуть вязкий комок, образовавшийся вдруг по непонятной причине. Что-то неуловимо знакомое было в ситуации. Когда лошади замерли, подобно изваяниям, на краю площади, народ, стоявший поблизости, в ужасе отпрянул, отчаянно крестясь и во все глаза смотря на чудо природы. Повозка вновь пришла в движение, потянутая запряженными в нее животными дальше. Мальчишка уже мог разглядеть снующие в грудине шестеренки и отсвечивающие красным глаза, спрятанные за массивные надбровные дуги блестящего металла. Дальнейшему созерцанию помешало глухое рычание, которое острым клинком расчертило позвоночник вора. Он увидел Его. Зверя. Все остальное отошло на второй план, покрывшись туманной дымкой ужаса. Лука видел только вчерашнего механического пса, гордо вышагивающего сбоку от демонической повозки.
