Our way.

Luigi Rubino - Voice In The Eyes

Часы тянулись долго и мучительно, колотя по спинам раскаленным железом. Нельзя было поддаваться, но Хосок звонил. Он писал и беспокоился, не считая это унижением. Даже если Тэ так подумает – ничего страшного, потому что лучше даже слышать гудки, вещающие о молчании с той стороны, чем совсем ничего не знать. - У него тяжелый период, сынок, - мама села возле Хоупа и приобняла за плечо. – Но я не буду вмешиваться в ваши отношения, потому что мало что о них знаю… - Спасибо, мам. Хосок отворачивался, чтобы спрятать всю горечь на своем лице. Мама видит Тэхёна на работе, она может поговорить с ним и оказать влияние, но это последнее, к чему когда-либо прибегнет Хоуп. И вообще, их проблемы больше никого не должны касаться. Их первая встреча через пять дней после случившегося состоялась лицом к лицу у зала суда, как будто туда стекались все дороги мира. Хосок просто помог матери дотащить вазу, которую она взяла на починку, а Тэхён шел на работу, поникший и задумчивый. Они стояли друг против друга и смотрели в глаза, телепатически обмениваясь чувствами, оставшимися осадком. Хосок все еще не привык к разрыву, Тэ по-прежнему полагал, что нашел единственный выход. Когда мыски лакированных ботинок Тэхёна повернулись к дверям, Хосок понял, что тот собирается уйти по-английски и не удостоить даже словом. Он пытается сохранять дистанцию и стерильность ошибок. Но Хоуп сдавливает глотку гордости и делает надрез. - Тэхён. Он остановился, задрав голову и часто-часто моргая. Небо хмурое, сваренное до сизой пенки, Тэ смотрел на него, а Хоуп смотрел ему в спину. Он надеялся быть услышанным, а Тэхён мечтал оглохнуть. - Ты ничего мне не хочешь сказать? - Нет. - Совсем? - Совсем. Речь Тэ можно было наматывать клейкой изолентой на оголенный провод. Даже его голос самостоятельно научился скрывать дрожь. Изумительно. Но Хоуп отважился произнести то, что окончательно втопчет его в грязь и размажет по плитке, чуть позже будет уничтожать и подливать масла в огонь. - Я все равно люблю тебя, что бы ты ни вытворял. Поступай, как знаешь. Возможно, тебе виднее. - Ни к чему так унижаться. – У Тэхёна задрожали пальцы, он спрятал их в кулаках. – Мы больше не можем быть вместе, Хосок. Занавес пал, и мы просто увидели настоящих нас, убедились лишний раз в том, что чудес не бывает. Вместе мы пробыли почти полтора года. Это было здорово, спасибо. Честно. Мимо шли люди, мимо плыли облака, а на земле еле держался на ногах Чон Хосок. Его опустили в кадку с кислотой и подожгли заживо. Язык отяжелел, мысли спутались. - И все? Просто… здорово? – Хоуп сделал шаг вперед, чтобы попробовать развернуть Тэхёна и посмотреть ему в лицо, но испугался тамошней бездушности. - Почему ты так со мной? Что я такого сделал, что упустил? - Ничего. Это я не такой, а не ты. Нам лучше разойтись, пока не поздно. - Ты обижен на меня? – Хосок еще ни разу так не цеплялся за борт тонущего судна. - Допустим. - Я больше не буду лезть в твои дела, хочешь? - Хочу. И дальше вынесен последний контрольный выстрел, с точностью до миллиметров проведена инквизиторская пытка. Тэхён резко развернулся и, подойдя вплотную, поцеловал Хосока, в последний раз коснулся его губ с невыразимой нежностью, прижался сильнее, провел пальцами по волосам, шее, выдохнул и глядя прямо в растерянные глаза, добил: - Никогда не лезь ни в мои дела, ни в мою жизнь, Хосок хён. Ви прочел в глазах напротив: «за что», но не мог ответить. Для Хоупа это касание стало нарушением правил, он вроде бы нашел в себе достаточно злобы, чтобы въехать Тэ по челюсти, но рука не поднялась, осталась пришитой ко шву брюк. Он смолчал, дрожащими пальцами вытер рот и снова вгляделся в спину уходящего Тэхёна. Все. Это был конец с остывающим поцелуем на губах. Звенело в ушах, стачивало до кости оцепенение. Ким слышал, как Хосок зашелся кашлем, будто задыхаясь, шмыгнул носом и, крушась над собственной прозрачностью и бессилием, пошел прочь, наверняка путаясь в ногах. Душа Тэхёна рвалась каскадами, он обернулся на миг, чтобы убедиться в том, что у него хватит сил не пуститься следом. Хватило. Лишь на долю секунды это вызвало улыбку, а потом царапнуло по груди и заточенным когтем прошлось по тамошним льдам. И именно эта ледяная вода подступила к уголкам глаз. Необходимость отпустить, развязать узлы и снова оказаться на перепутье. Тэхёну было очень жаль, что он так испортил кому-то жизнь. Он, правда, не хотел. *** Когда все идет своим чередом, и белой полосе нет конца и края, обязательно начинаешь ждать подвоха. Хосок ждал где-то с весны, но судьба пощадила его и потерпела до осени. Больше года он чувствовал себя счастливым, притаившимся под теплым крылом ребенком, готовым отдать все человеку, просто пришедшему к нему откуда-то с другой планеты и открывшему сердце. Нет, вспоровшему без наркоза. Все начиналось так сказочно и невероятно, набирало обороты и обрастало воспоминаниями, в которых уже нигде не было одного только Хосока, были он и Тэхён. Какая-то насмешка даже в излюбленном врачебном латинском. «Сonvenit priori posterius» - конец соответствует началу. Он встретил его в сентябре и в сентябре же потерял. Сначала однажды, а теперь дважды и словно уже навсегда. Тогда Тэхён играл на саксофоне, рыжий, яркий, безбожно красивый и мягко-таинственный как вальпургиева ночь. Но все это был он, давший Хоупу бесконечность эмоций, самое главное чувство, дом и уют, а потом отобравший все дары разом точно из немилости. Чувствовалась вина, она прилипла к подошве ног и оставалась грязными следами, Хоуп не мог избавиться от этого, Хоуп не мог пережить и переплюнуть все нажитое. Если Тэхёну привычно быть одному, зачем, зачем он посмел так издеваться? Вопросы коробили Хосока, склоняя его фигуру в три погибели ночами, потому что его грудь и ребра точили термиты, ненасытные, вопящие через сжатые челюсти: «любовь». Читая о ней в книжках, Хоуп никогда не думал, что столкнется с ней в лобовую и получит поражение. У них с Тэ все было слишком хорошо, если не сказать – идеально. До тошноты романтично, до завидного гладко, без сучков, задоринок и вне времени, без ограничений и всегда нечаянно так, как хотелось Тэхёну. Пока Хосок верил в то, что Тэхён расскажет одним прекрасным вечером о себе все, как есть, тот убеждался в том, что ему лучше умолчать. Естественно, что они мыслили параллельно и совершенно по-разному. Встретив Тэхёна, Хосок увидел в нем того, в кого превращаются альтруисты, наивные дети и открытые до распятия люди. Что-то циничное и жестокое иногда проскальзывало в Тэ даже спустя месяцы их знакомства. И Хоуп мечтал исцелить, исправить все профессионально и честно, использовав местную анестезию и не задев важных органов. Он мыслил и действовал метко, но Тэхён обгонял его, потому что привык рисовать карты в голове куда больших масштабов. Тэхёну прощалось абсолютно все по банальной причине тех же чувств. Хосок, уверенный раньше в том, что они любят с Тэ одинаково, нашел время, чтобы усомниться. Он застрял на вопросе, как в первые годы обучения в школе, почувствовал себя не знающим ничего о человеческой природе. Немного бестолково обнимать скомканное одеяло и думать, что в нем забьется сердце. Но Хосок обнимал, потому что больше некого. Его мир потерял фокус, как дорогущая камера, вдруг слетевшая с крыши высотки. И все осколки забились в легкие, потому Хоупу труднее дышать, чем раньше. Он учится, работает, он теряет счет дням и снова находит, но потом понимает, что смысла нет. Нет его без Тэхёна, без его улыбки, голоса… Боже, голоса, которым можно было раньше наполниться до краев и почти мурлыкать. Хосок краем уха слышал, что Чонгук улетел в Лос-Анджелес. Краем – потому что после разрыва с Тэхёном Хоуп оказался отрезанным от остальных подобно острову, он обрел автономию, но потерял связи. Вроде бы, он пожелал Гукки удачи и успел удивиться тому, что тот летит без Сокджина, потому что они решили, будто каждому лучше будет обрести себя. Но они не расстались, и это вызвало у Хосока улыбку. Вроде бы. Он уже не помнит точно. Теперь Хосок пропускает заглавную песню из «Титаника», он ее ненавидит, потому что сразу хочется выть и рушить вокруг себя все, так крепко-накрепко пришитое к реальности. Он целый месяц пытается найти в списке музыки на телефоне что-то, в чем не будет Тэхёна, но безуспешно. Он отбирает фильмы и видит те, которые исписаны его завораживающим голосом вдоль и поперек. До скрипа зубов Хосок пытается выдрать Кима из себя, но тот давно растворился, как любое хорошее лекарство. Его душа внутривенно и навсегда осталась в Хоупе. А он перестал цепляться за свое прозвище, потому что не надеялся. Вообще ни на что. Его так перекосило, что в первые недели замерли от страха даже родители. Все рыжее стало объектом ужаса и презрения, потому что оно наплевало в душу и не собиралось мириться. Нечто яркое в толпе раздражает Хоупа, он обходит некоторые особо памятные места стороной, а еще – он чувствует, что продолжает умирать, да так никчемно и медленно, что лучше бы жить как раньше. Не получается. У него не выходит больше долгий смех, потому что голос срывается, и нет в его речи прежней полноты и насыщенности. Некоторым знакомым кажется, что от Хосока осталась обертка и вшитый в нее микрочип с заданной программой. Некто разрушил все мечты Хосока, так надругался над его чувствами и одарил таким безразличием, будто избавился от надоевшей игрушки. Они поиграли в добрую милую парочку, но кому-то стало претить такое скучное положение дел. Конечно, так не могло продолжаться вечно. Как корабль плывет до первого рифа, так и их игра в фиктивный брак дошла до апогея, наткнувшись брюхом на двуручный меч. Двуручный потому, что они держали его вдвоем и не знали, когда же он опустится. Возможно, некоторые кошмары, которые снятся Хосоку, где он прижат к Тэхёну, а их связывает длинное стальное копье, протыкающее животы, тоже часть этой абстрактной мысли. А может быть Хоуп сходит с ума из-за увеличившихся часов практики, и первые наблюдаемые операции наводнили его голову волшебными картинками, измазанными кровью. Зато Хоуп закалился. Он чувствовал, как его нервы обрастают металлом, а инструменты в руках держатся крепче некуда. Ум стал холоднее, суровее, расчетливее. Все скрепила зима, заморозила и научила мириться с прошлым. Хоупу чудилось, что после Рождества он чуточку воскрес после длительной операции на душе и смог радоваться. Скорее всего, он отправил сообщение Тэхёну. Но так как с его стороны заглохли даже гудки, то он сменил номер и строчки уйдут в никуда. *** У Тэ теперь остался только скелет по имени Джузеппе и несколько вещей, что-то вроде футболок, пахнущих капелькой Хосока. Также у него есть пустой дом. А где-то еще один пустой, но только бабушкин. Его мать радуется семейной жизни с новым мужем, отец лежит пока неоправданный в могиле, а сводный брат укатил заграницу и обещает скоро вернуться. Но все это сущие пустяки. Потому что нет Хосока и всей той надежды, коей он наполнял дни Тэхёна с их самого первого дня. Он был его купелью для слез, его альбомом для фантазий, катализатором и током. Благодаря ему Тэ научился многому: применять чувства, чувствовать и болеть по-настоящему, без фальши, без оглядки. Хосок всегда знал, что Ви – неокрепший ребенок, где-то психически заминированный и способный взорваться в любой момент, но он не побоялся протянуть к нему руки, обнять и полюбить таким, какой он есть. Чего ему это стоило, Тэ никогда не интересовался и вряд ли узнает когда-нибудь. Его сожаления всплывают горечью недоваренного кофе и подгорелых тостов, он до сих пор не дружит с плитой и никогда у него не получится так же хорошо, как у Хоупа. Он постепенно вспоминает, что можно есть вне дома, но тратить на это деньги где-то среди чужих. Все вернется на круги своя, ведь была жизнь и до Хосока, туманная, унылая и бессмысленная, но была. Тэхён спит, свернувшись калачиком, потому что ему снова одиноко. В нем больше нет уверенности. А может быть, ее никогда и не было, только легкая дымка, точно золотое напыление на бракованных драгоценностях. Он вчитывается в журнал пропущенных звонков, непрочитанных сообщений и глотает успокоительное, потому что Хосок еще на что-то надеется. Проходит неделя. Тэхён возвращается из парикмахерской и долго стоит в прихожей напротив зеркала, обвешанного всякой ерундой вроде бабушкиных бус. Он больше не рыжий - светло-русый, и пусть такой пустяк никогда не изменит факта его вины, он может теперь полноценно спрятаться и слиться с толпой, не привлекать к себе ни одного лишнего взгляда. Особенно тех самых глаз, если вдруг город решит, что им нужно пересечься. Относительно будущего у Тэ есть кое-какие цели. После того как закончится суд, он стопроцентно заберет документы из университета, это станет первым ответственным решением в жизни после Хосока. Намеренно оставляя его в прошлом и зажимая их общие страницы в книге жизни до немоты пальцев, Тэхён стремится выжить. Изо дня в день он переносит себя, как клише на бумагу. Его лучший друг – Чонгук все-таки решился лететь навстречу мечте, с трудом, едва отрывая стопы от родины, но он смог. Тэхён провожал его в аэропорту с видом человека, оставшегося без единого шанса в руинах. Гукки хотелось плакать, но он сдержался и попросил хёна не глупить, хорошенько все обдумать… Хотя не мог сказать о себе того же. Дома, который таковым больше не считался, Тэ в тот вечер поджидал Юнги. Он сидел в кресле и пил пиво. - Присаживайся, братишка. И расскажи мне о том, где ты посеял свое счастье. Тэ терпеть не может пиво, но тогда почему-то согласился отравиться одной банкой. И рассказал все, как есть. Хотя он не мог ручаться за то, что говорил правду. С некоторых пор он сам себе не верил. Шуга отреагировал спокойно, но не одобрил. - Втемяшил в голову чушь и думаешь, что тебя никто не достоин? Жалость-то какая. А может все наоборот, Тэхён? Может это ты ищешь идеального и неповторимого, но Хосок не вписывается? Ты идиот, в самом деле. Вы были самой счастливой парой из всех, что я видел. Ты даже не представляешь, как будешь жалеть. То мнение Юнги. Тэ так не думал, потому что знал изнутри кухню их отношений с Хоупом. Однако слова Шуги прозвучали почти угрожающе, задели, остались оскоминой и забылись нескоро. Тэхёну начало казаться, что все и всё против него. В том числе и суд присяжных. Ли Донён – тщательно собранный образ ненависти, выскальзывал из рук, его вину признали, но неизлечимая болезнь в качестве смягчающего обстоятельства спасла от заключения. Последнее томительное заседание пришлось на начало ноября, необыкновенно теплое. Ви почувствовал дыхание такой тоски, что его почти не радовало достижение давнишней цели, она померкла со всем своим величием, стоило только переступить порог суда и проводить взглядом Донёна, прихрамывающего и какого-то знакомо жалкого. Он тоже один, но ноль без палочки. Тэхён больше не может сочувствовать, в нем что-то перегорело старой лампочкой и не будет ей ни питания, ни смены. Тэхён дотянул с учебой и работой до декабря, сумел подстроиться, забыться. Потом спрашивали о том, что за причины вынуждают его бросать все перед последним курсом, а он не мог найти ответа, на автомате вздыхая и пожимая плечами. После он посетил ритуальный дом, где хранился прах отца. Через стекло он смотрел на его портрет и сравнивал с собой. Что ж, они оба неудачники, бабушка была права. И Хос… - Нет. Все верно, - Тэхён одергивает себя вслух, и кто-то рядом, молящийся за чью-то душу, осуждающе смотрит на него через плечо. Приходит мизерное чувство удовлетворения. Но не будь у Тэ Юнги и матери Хосока – он бы не справился. Он не вытянул бы такой груз на своих плечах, а значит, заслуженные лавры не принадлежат ему всецело. Гордиться нечем. Глаза Тэхёна очень похожи на отцовские, только в них уже нет былого тепла, доброты, нет вообще ничего уже много дней кроме дежурной надписи: «Пустота». Она наступила. Такая долгожданная, отпускающая на волю над целой пропастью возможностей. И Ви не хотел их исследовать. Ему было страшно, и никто не мог понять насколько. В Хоупа он уже не верил. А потом Тэ гуляет по городу и посещает все места, где бывал с Хосоком, нарочно выковыривает из себя ощущения, добивается боли в груди и наплыва воспоминаний. Все хорошее имеет свойство заканчиваться, вот что следовало выгравировать на ладонях и читать каждый раз, когда они закрывают лицо. Тэхён наблюдал за тем, что творится с ним, когда он чертит в памяти прошлое, и видел только аналогии, цифры, теории и оттенки. Однако чувства не умирают, нет, они вползают так глубоко в душу, что выкорчевать их невозможно, можно найти замену, воспользоваться ими во второй раз, но никогда не будет так, как в первый. Любовь – одноразовая, совсем как шприц. Только шприцы и прочее – удел Хосока. А у Тэхёна все еще пылился в чехле саксофон, и его пальцы, созданные для него, несколько раз сфальшивили. Тэ пробовал сыграть на улице, но его удостоили только парой монет. Из его игры куда-то испарилась вся изюминка. Больше не было никого, кем хотелось вдохновляться, а в себе самом Ким уже видел только искаженные пять линий с рисунком последовательности от истинной доброты к синдрому одиночки. Полторы недели адаптации к новой жизни Тэхён игнорировал звонки и никому не открывал дверь. Он подсел на одно успокоительное и часто успокаивался до отключки и глубоких, как океан снов, переходящих в явь и мутивших сознание. Потом он просыпался в неизвестности, шарил по ней руками и нащупывал свои щеки, ватное тело и густой свет: почему-то он пробуждался либо к концу дня, либо на рассвете. Значит, середина его двадцати четырех часов часто пропадала по определению и он плохо запоминал все, что пряталось в ней. Однажды его свет закрыла тень. Юнги нависал над ним с таким скорбным выражением лица, что Тэхён думал, будто умер, а это видит со стороны его не поднявшийся ввысь дух. - Господи, да что с тобой происходит? – Шуга волнуется, ходит из угла в угол, потом гремит посудой на кухне, ругается на пустой холодильник и все-таки заказывает еду на дом. – Не понимаю, зачем ты это устраиваешь, но мазохизма в тебе хоть отбавляй. Когда ты ел в последний раз? - Вчера, - предполагает Тэхён, пытаясь сесть, но тело его не слушается. – Или позавчера. Это была пицца, я заказывал, в телефоне можешь глянуть. - Ты даже этого не помнишь?! – Юнги помогает ему принять удобное положение. - Твою мать, до чего же все докатилось. Старший брат хватается за голову и медленно опускается в кресло. Пока он ждет курьера и слушает тяжелое дыхание Тэ, он старается понять, что мешало Хосоку ворваться в этот дом. Однако все и так ясно. Тэхён не пускал его. Даже если тот гипотетически оббивал порог снаружи. Потому что Ким Тэхён упрям и непобедим, он сам себе император и палач. - Не все так плохо. Я просто привыкаю, - Тэ посмел улыбнуться. Он действительно не чувствовал себя ужасно, разве что голова кружилась и в глотке пересохло. Когда Юнги принес ему воды, он осушил «0,5л» залпом и спросил: – А как твои дела, брат? - Мои? – Шуга чуть удивлен, но появившийся интерес в глазах Тэхёна воодушевил. - Отпад. У наших родителей какие-то денежные разборки с конкурентами, я на всех фронтах сейчас жутко необходим. А ты тут копыта решил отбросить, пока никто не видит, да? - Ну почему же никто, у меня есть Джузеппе, например…. – Тэхён и впрямь разговаривал с ним иногда. - Ах да, ваш скелет. - Мой теперь, - поправляет Тэ, воздевая указательный палец. - И все равно – он в комнате, а ты валяешься в гостиной. – И Юнги заметил, наконец, пустую пластинку из-под таблеток, блестящую на свету у журнального столика. Испугался, но виду не подал. – Так говоришь, что привыкаешь к новой жизни? И как она? - Замечательно, - протянул Тэхён и зевнул. - Я бросил учебу, составляю план дальнейших действий. Возможно, пойду искать Шамбалу. - Больной в край, - качает головой Шуга. Он уже слышал от самого Тэхёна историю о том, что после оправдания отца он свернет с накатанной дорожки, как бы далеко ни зашел. Не сказать, что его это радовало, но и осуждать он не смел. – Если ты сменил номер без предупреждения, то до тебя и Чонгук не дозвонится… Бедный ребенок, надо будет сказать. А еще Сокджин, куда он подевался-то? - Понятия не имею. – Наверное, Тэ видел его в последний раз в аэропорту, когда они вместе провожали Чонгука. Он прислонился к спинке дивана, потому что его спина загудела от напряжения. – Но можно позвонить и узнать. Вот блин, как хорошо, что ты заехал, Юнги-я… И пока Тэ вытягивал долгий монолог о том, как ему было скучно и уныло, Шуга поднялся, прошелся по комнате и незаметно поднял ту самую пластинку из-под таблеток. Сунув ее за пазуху, он зашел на кухню якобы выпить воды и узнал в интернете с телефона о том, что в его руке сильное успокоительное, которое выдают только по рецепту. Но он точно знает, что Тэхён при нем не посещал психотерапевта. Возникают вопросы к товарищу Тэхёну, которые Шуга откладывает до следующего дня. Пока же он решается забрать Тэ к себе и следить за ним в оба. А еще считает своим долгом поговорить с Хоупом, что бы там ни строил из себя Ким.