Our way.

В нем ничего особенно не изменилось, разве что взгляд. Теперь его надежда не такая щедрая и бесконечная, она имеет свой лимит и обрела взрослость. Хоуп больше не раздает себя направо и налево. Но это не мешает предположить, что он прежний, весь внутри, где-то там глубоко, куда Тэ всегда имел доступ. Первое, что Тэхён испытывает, видя Хосока в глазок – чувство полнейшей безопасности и облегчения. На губах застыло ненужное: «Прости», пальцы сами потянулись к замку. Дверь распахнулась будто в другое измерение. Повеяло необходимым теплом, легким запахом неизменных духов и салона авто Юнги. Тэ подумал, что так даже лучше, что его не забывали и продолжали искать. По правде говоря, он в это верил. Их прошлая встреча в супермаркете стерлась из памяти. Там Тэхён видел кого-то похожего на Хосока, теперь он видит его и естественно тушуется, вжимает голову в плечи и опускает глаза, не знает, что ему сказать, ведь у того есть явная причина быть здесь, это ни разу не случайность. Отступив на шаг, Тэ оставляет дверь открытой, не осмеливается и слова пикнуть. Пусть лучше Хоуп выстрелит в него – и дело с концом, пусть накажет, накричит, скажет о том, какой же Тэхён все-таки бестолковый и растерянный, снова рыжий и упрямый. Что угодно, только бы разрушить исцарапанную молчанием тишину. Вместо предполагаемого и возможного образуется иная схема. Понятная до безобразия, предсказуемая и не совсем. Хосок бросается вперед, словно подходит к самому краю пропасти и вместо того, чтобы отшатнуться – распростирает руки и обхватывает Тэхёна, прижимает к себе, ощущает его пульс и слышит между ударами: «Я знал». Тэ затихает в его объятиях маленьким напуганным ягненком, впивается кончиками пальцев в вязаные узоры на кофте и дышит через раз, несмело, страшась разрушить уютное кольцо теплоты, целый космический вакуум, о котором после побега можно было только мечтать. Хосок молчит и тоже не знает, что говорить. Он нуждается в том, чтобы чувствовать Тэхёна всем своим существом и теперь, добившись его малой толики, понимает насколько сильно тосковал. Кого-то время лечит, а кого-то пилит до основания, до самых корней. И Хоупу приходит в голову дурацкая мысль о том, что вся его надежда оставалась в карманах Тэ, хранилась в нем, в такой же нежной как и раньше коже, в его хрупком недомогании и умении ломать трагедии. У него все такие же потрясающие ресницы и изумительно непорочные глаза, мечтательные, грустные. И приветливая полуулыбка радостного мальчишки, которая снилась Хоупу много раз. Он весь снился ему на протяжении этих трех лет, витал в воздухе недорисованным эскизом и маячил перед глазами недописанным романом. Их история не могла закончиться вот так, с обрывом, пусть риск и есть. Их разрыв – злокачественная опухоль. Ви молчит, вздрагивает, сдерживая эмоции, и Хосок легонько целует его в висок, утешая и отгоняя в дальние дали страхи. Это Хоуп может бояться ужасов, а Тэхён боится жизни. Они живут по разные стороны экрана, но ни один друг без друга не может. Пришлось столько напортачить, чтобы расписаться под итогами! - Прости меня… - запоздалое и бессмысленное, слетевшее хрипло и бесцветно. - За что? Тэхён-а, за что? – Хоуп покачивается с ним из стороны в сторону и старается нащупать глазами путь для вероятного отступления в никуда. Он не испытывает жалости к Тэ и его новому выбору. - За все прости, Хоупи. Все вышло так по-дурацки. – Он почти плачет, но слез нет, только отшлифованная сожалением интонация, выверенная по сценарию. – Я не хотел, правда. - Я знаю, знаю, - повторяет Хосок и поглаживает его по спине, ощущает его прикосновения на своей шее и видит приоткрытые точно в тихой молитве губы. Он скучал по ним. Поэтому ничего зазорного в том, что они целуются. Так естественно целовать того, по кому скучаешь, так здорово, наконец, целовать именно Его. Тэхён осторожничает, проводит рукой по волосам Хоупа, обрывает соприкосновение языков и напряженно смотрит в черные и безнадежно любимые глаза. Что сейчас к месту – благодарность? За то, что не забыл, не втоптал чувства в грязь и не затаил обид? Хотя, прежний Хоуп прячется за ширмой, сквозь которую Тэхёну не пробраться, он готов верить в то, что у них что-нибудь получится, хоть ненадолго, хоть еще на чуть-чуть, чтобы тела не успели остыть. - Юнги внизу? – взволнованно спрашивает Тэхён. Вопрос, срывающий запреты. Тэ свободен и вправе выбирать. Дело в другом: Хосок не желает делиться. Прямо сейчас - нет. - Он ждал меня в машине, но я сказал, что задержусь и он уехал. Чистая правда. Они созванивались пару минут назад. Шуга чересчур сухо выдавил: «Хорошо». Но Хоуп не ручается за то, что его нет поблизости. - Я беспокоюсь… Должен извиниться. Тэхён порывается уйти, выскользнуть из объятий, но ощущает, что это невозможно. Хоуп резко обхватывает его голову и впивается в губы с непреодолимой жаждой, алчно, ставя свою печать собственника. Мелкая дрожь ударяет по позвоночнику. Тэ едва успевает отхватить воздуха, а потом его потеря окупается ощущением языка Хосока во рту, его недавней чашкой эспрессо и мятным леденцом поверх. Словно во сне, Тэ торопливо блуждает руками по спине Хоупа, ловит его в этой реальности, чтобы вдруг не упустить. Это похоже на лихорадочный бред, и у Хосока поднимается температура, задевает градусами Тэхёна. Их руки сплетаются, поцелуй усугубляет положение, возросшая дерзость Хосока и податливость Тэ набирают обороты. Тэхён зазывает к себе, тянет Хоупа назад и они пробираются по холодному линолеуму в комнатушку с одной лишь скрипучей кроватью, на ходу прощаются с верхней одеждой. Тэхён падает на спину, притягивает Хоупа, спонтанно целует в щеки, губы и шею, трется пахом о жесткую ткань джинсов и ремень, выдыхает нескромно и надломлено, истосковавшись: «Возьми». Хосок не отказывается брать, он вообще не понимает, что творится, потому что такое выяснение отношений в его планы не входило. Он думал, что они всего-навсего поговорят. Страсть. Может быть, это уже не столько любовь, сколько желание обладать Тэхёном и наломать дров вместе, как в старые добрые времена. Внутри бархатистая теплота и удовольствие, накрывающее с ног до головы, окутывающее наркотической пленкой. Три года Хосок не касался его, три года мечтал о нем, любил и ненавидел, особенно в те минуты, когда представлял образ и трогал себя в постели, когда разбивался о рифы не устраиваемой личной жизни. И разрывающая изнутри амбивалентность толкает Хоупа на безумие. Рыжий, страстный и томительно стонущий Тэхён забывает обо всем и обо всех, впускает Хоупа в тщательно изолированную область, снимает карантин и вслух признается, что любит, всегда любил, ждал и надеялся. Он произносит это так, точно речь о капитуляции, безнадежно подчиненной каждому желанию Хосока. Теперь все подождет, включая и разговор. Если Хоуп вдруг уйдет – другого шанса не будет. Ни для него, ни для них обоих. Дыхание кажется обжигающим, Тэ сдержанно мычит в поцелуй и царапает Хоупу бока, потому что лопаются капилляры под цепкими пальцами, потому что когда-то завтра, если оно наступит, на коже проступят синяки. Что-то не так. Остервенело, грубо и с намеком на явное превосходство. Вымещая свой гнев и разочарование, кто-то забывает, что пришел не за этим. - Хоупи… Опущенное до мольбы слово. Не имя, а именно слово, словно призванное для того, чтобы обратить на себя внимание. Хосок смотрит в потухшие тэхёновы глаза, не помнит, как дошел до того, чтобы возвести их в пятую степень страха. И чудовище, под которым Ви цепенеет – распадается в ревностном взгляде сверху уже безо всякой надежды. - Пожалуйста, не надо. Я ждал, когда ты придешь, я представлял нашу встречу, - испуганно шепчет Тэ и поглаживает Хосока по плечам, словно втирая доверие, - но только не так. В ней было все – от избиения до простого игнора, но вот этого никак не было. Знаешь почему? Потому что мой Хоупи не такой. У меня даже картинка не складывается. Но если ты хочешь, чтобы мне было больно – я пойму и приму. Его слова мелким едким бисером обвивают Хосоку запястья, заставляя их ослабнуть. Распаленная кожа начинает остывать, обугленные мимолетным сомнением мысли крошатся тленом. Руки пеленают Тэхёна как младенца, губы касаются его щеки, и Хоуп прячет голову на изгибе его шеи, чувствует бьющуюся артерию краешком губ. От Тэхёна безумно вкусно пахнет его любимым кофе и шоколадом, от белья тем же кондиционером, что использовал когда-то Хоуп в их доме. Почти уютно, жалко и скорбно не как на похоронах, идущих по сценарию, а как на бездушном торжестве закономерного наказания. Тэхён продолжает измерять позвоночник Хосока ладонями и лелеять всего его, уставшего и брошенного. В образовавшейся скорлупе тишины слышно равномерное постукивание дождя о хрупкое стекло и умирающее тиканье старого часового механизма. В такие минуты, поделенные на шелест дыхания и полосы света из гостиной, можно вводить дозы вины целыми шприцами и растягивать время умышленной смерти. Они ни о чем не жалеют, все априори прощено, но выедающее сердце отчаяние, неумно расписанное ломтиками по годам, никуда не испаряется. - Я скучал по тебе, - продолжает говорить Тэ будничным тоном, сводя голос к тому нежному тембру, похожему на прикосновение огня к металлу. И странно, но Хоупи согревается. – Я думал о тебе. Не всегда, не каждый день и даже с Джузеппе о тебе говорил не больше трех раз, наверное. У нас с Юнги ничего не было. Знаешь, почему я ушел? Не из-за него и того, что мы целовались. Из-за себя и того, что я мог дать этому продолжение. - Идиот, - глухо отзывается Хоуп. – Беспросветный. - Согласен. Я мог бы сделать Юнги счастливым, ответив ему. Но это было бы нечестно. Я люблю его, конечно, но как брата, близкого, родного человека, на которого всегда могу положиться. Нас уравнивало в правах то, что я иду следом, а он ведет. Перехвати я эту инициативу, и мы бы оба пришли к пропасти. Влюбиться для меня – это потерять ориентир и сменить магнитное поле. А так, сам знаешь, компас не действует. Мы бы запутались в конечном счете. - Но ты ведь не влюбился? – Хосок приподнимается и скатывается на подушку рядом. Стало спокойнее. Сердцебиение вернулось в норму и, если не считать накопившегося в груди металлолома – все в порядке. – Просто не позволил себе зайти дальше? - Нет. Потому что я из тех людей, что не могут влюбиться просто так. - Боже мой, да кто ты? – невесело усмехается Хосок. – И как это прокатило со мной? - Ты исключительный случай, Хоупи, - уверяет Тэ и поворачивает голову. - Правда. Я равняюсь на тебя до сих пор. И люблю то, что ты здесь, на этой планете утопающих, борешься за справедливость. Как твоя докторская практика, кстати? - Хорошо. Ты был прав, когда говорил, что мой энтузиазм сдуется со временем. Я люблю свое дело, но оно теперь больше сокрушает реальностью. В действительности не так легко проводить операции и спасать мир, когда на твоих же глазах у твоих коллег порой пополняется список умерших. - Все умирают рано или поздно. Ты все равно не сдаешься, верно? - Я пытаюсь, - выдыхает Хосок и сам не знает ответа. - Почему все так? - Как? - Как будто завтра не наступит, - почти убедительно отвечает Тэхён и берет Хоупа за руку. - Это невозможно. Разве вдруг атомная война. - Я живу в доме под снос. - Обнадеживает. – И Хосок бесстрашно оглядывает потолок, разошедшийся трещинами и скапливающий ржавую темноту в углах. - Наверное, тут страшно спать одному? - Иногда бывает. Но я так устаю за день, что уже нет сил пугаться. - Какого черта, Тэхён… И в этом огорченном возгласе прячутся все незаданные вопросы. Тэ ухмыляется, сползает по подушке ниже и укладывает голову Хоупу на грудь, как раньше во времена, когда ему хотелось почувствовать его пальцы и послушать биение сердца. - Почему я сбежал? Я уже ответил: мне от себя тошно, от того, что я могу натворить. Почему я бросил тебя? Я немного болен психически, хотя мой док и говорит, что все отлично. Я расценил твои наезды тогда за предательство и решил, что не имею право тебя мучить. Если бы мы не расстались в тот раз, это случилось бы позднее. - Ты вроде как соломки подстелил? – тихо смеется Хоуп, зарывая пальцы в шелк рыжих волос. - Только подстелил на ямы с кольями, кажется. - Мне было плохо, Тэхён, - признается Хосок, заставляя себя произнести вслух все, что вырезано на изнанке каждого ребра. - Ты даже мало представляешь насколько, потому что у тебя были все, начиная от Юнги и заканчивая психотерапевтом, у тебя было время, чтобы реабилитироваться, а я скитался и чувствовал себя поганкой, способной испускать только яд. Чувствовал себя таким ненужным и бесполезным без тебя. Мне словно не для чего было стараться. У меня моральная инвалидность где-то третьей степени. За это я тебя ненавижу, если честно. Сквозь толщу прошлого говорить куда проще, уже не мучает совесть с прежней беспощадностью, не впивается в спину град из отравленных слов-стрел. - Как ты это победил? – интересуется Тэ. - А я и не побеждал, оно просто растворилось, впиталось в меня. Первое время я дико на тебя обижался за твое упрямство и самонадеянность. Потом появился Юнги, ваше с ним время, моя бесконечная работа – и я отвлекся, свыкся, смирился. Но ты знаешь, Тэхён, нет для меня ничего уродливее, чем такое раболепное смирение перед прошлым. Вместо того, чтобы объясниться с тобой там, еще в супермаркете, пойти навстречу, я сбежал и спрятался, не желая ни в чем разбираться. У меня были женщины - и не одна, но ни одного мужчины. - Женщины… Тэхён произнес по слогам и нарочито осторожно, как великую тайну, которую самому ему удавалось познавать лишь трижды в жизни. Женщины похожи на вечную весну, они покрыты глазурью из нежности и материнской заботы, они знают так много и так многое предвидят. Но некоторые говорят в избытке и часто не по делу. Тэ попадались именно такие. Он не привык им доверять. - Да, женщины. Я думал, что у меня получится начать заново хоть с кем-нибудь, но мой самый долгий роман продлился всего месяц. - Почему вы расстались? – в голос Тэ закралась чарующая важность. - Дурацкая причина. Она считала, что я специально задерживаюсь на работе и отменяю встречи по выходным, чтобы избавиться от нее. А у меня в то время как раз был контрольный срез знаний в интернатуре за первое полугодие. Но сколько я ее не убеждал – все прахом. - Дура, - вздохнул Тэхён. – Женщины много придумывают и делают из мух внушительных слонов. - Просто они более открыты к чувствам, для них это естественно. Ты вот тоже, между прочим, увеличивать мух любишь, Тэ. Помнишь как я однажды не ответил на твое сообщение, и ты позвонил главврачу, чтобы он позвал меня к телефону? Меня тогда чуть пендалем не наградили. Тэхён вспомнил и расхохотался. По коже Хосока побежали мурашки. Даже смех не изменился. - Я беспокоился. Это не одно и то же, - оправдался Тэ, проводя пальцами по животу Хосока. – У нас всегда были причины, по которым мы могли смолчать и недосказать что-то. - Да. И пока я молчал – мы были вместе. Стоило мне открыть рот и высказаться, как меня тут же турнули с чемоданом вкупе. Весело. - Мне стыдно. - Сомневаюсь, - фыркнул Хосок, наматывая огненную прядь на палец. – Почему опять в рыжий? - Потому что я снова играю на саксофоне. Это круто. По-настоящему круто. - Не вижу связи. Но ты никогда не следуешь логике, поэтому сделаю вид, что понял. А насчет крутости… Тебя никто здесь не ценит, даже аплодисменты сыплют через одного. Я же наблюдал сегодня. Раз ты нашел себя в музыке, почему не найти более достойный путь, чем все эти мытарства в дешевом пабе? - А мне нравится. Я и не хочу становиться известным, мне это не нужно. - Я тебе про то, чтобы ты себя уважал, Тэ. Слава приходит не к каждому музыканту. Или ты считаешь себя самым-самым? - Только чуть-чуть, - сознается Тэхён и поджимает губы, увлажняя их, затем подтягивается выше, идет пальцами от живота Хосока к его шее. - Поцелуй меня, Хоупи. Хосок хочет отказать и завершить вечер, в котором и так все уже понятно. Расставлены точки над «и», разморожены недомолвки, доведены до состояния пара грехи и вольности. Но когда невесомый поцелуй Тэхёна остается у адамова яблока Хоупа, тот бессильно вздыхает и хватает его за волосы одной рукой, требовательно раздвигает языком губы и целует так, как Тэ того заслуживает, подминает его под себя и продолжает неоконченное. Вся тэхёнова рыжая развязность привлекательна и удивительно непорочна. Его никто не касался там, ниже, и Хоупи с благоговением вытягивает из него ласками шипящие сквозь зубы и гласные в надломе и с прогибом тела. Через минуты, натянутые леской по нервам, Хосок входит резко и почти не давая Ви минут для привыкания, ему важно прочувствовать сохраненную ему верность, важно услышать хриплый стон и четко обозначенный выдох. Упор ладонями в грудь Хоупа, скользящая уверенность в том, что он растеряет строгость. После долгого перерыва похоже на самый первый раз, Тэ чувствует себя девственником, Хоуп - Колумбом и палачом в одном лице. И снова искры из глаз, все плывет в тумане и проваливается с каждым новым толчком. Хоуп укладывает ноги Тэ себе на плечи, подкладывает под его поясницу подушку и делает угол входа острее, видит как Тэхён вскидывает руки и запрокидывает голову, обозначая хорошо знакомый органичный портрет линии подбородка, кадыка и дивных ключиц. И так много рыжего, не тускнеющего и при недостаточном свете... Свет где-то внутри, плещется в крови и наливается силой при каждом соприкосновении кожи с кожей. Тэхён тяжело и часто дышит, впиваясь ногтями в сгиб локтей Хоупа, словно жалит его иглами в самые вены. Хосок прикусывает губу и входит медленнее, не без удовольствия вслушиваясь в то, как жалостливо ноет Тэ. Терпение заканчивается. Хоуп падает ниже, чтобы обнять и приголубить непослушного и капризного взрослого ребенка, возможно - своего и ничьего больше. По спине Хосока ползут красные линии вслед за каждым его движением и скорой отдачи тэхёновых пальцев. Он целует его и пытается вспомнить, всегда ли был такой противный осадок внутри, словно из двух пилюль с ядом выбираешь ту, на которую надеешься. Почему-то от поцелуев Хосока, таких долгожданных и чувственных, не исходит прежней глубинной теплоты, от которой прежде Ви хотелось мурлыкать. Да, они выросли, да, они многое пережили и многому научились, но не оставляет чувство некоторой неполноценности, как если бы они сошлись только для того, чтобы поговорить, переспать и разлететься на разные полюса. У их секса тоже есть настроение, сегодняшнее похоже на штиль, какой обычно в океанском воздухе скрывает грозовой электрический запах, тянущийся откуда-то из-за горизонта. Буря может наделать бед, может настать или обойти стороной, но опасность есть всегда. Пока они оба мчатся навстречу этой опасности, пачкая и сминая постель, разрывая пространство голосами, полными страсти, не думают вообще ни о чем, что касается «завтра». Хоуп засыпает и слышит, как Тэхён сползает со скрипучей кровати и босыми ногами шлепает по полу в сторону чего-то, похожего на ванную комнату. Там он включает свет, и Хосок присаживается, чтобы разглядеть в щелку его похудевшее тело, замечает красные отметины на бедрах, похожие на… Дверь закрывается. Запекшаяся кровь смывается достаточно легко. Легче, чем все то безобразие, что паленой выпивкой выжигает внутренности. Тэхён прислоняется лбом к кафельной плитке с цветочным поблекшим орнаментом, вода колотит его холодом, потому что в такое время здесь нет горячей. И это лишь немного приводит в чувство. Вроде бы помирились, все так прекрасно, надо радоваться, уповать на лучшее, но… Тэхён прижимает ладонь ко рту и садится на колени, чтобы не расплакаться в голос и заняться разглядыванием межплиточных швов. Он не знает того человека, с которым переспал. Он понимает, что там сейчас Чон Хосок, но он не знает его. И это по-настоящему страшно. Хотя бы потому, что он любит его все так же, а в ответ чувствует только массу долга, отведенного на всякий случай. Но Тэхён не привык быть всяким и сторонним, так он долго не протянет. За вечер он не услышал от Хоупа ни единого «люблю», и боялся спросить, чтобы ненароком не нарваться на опустевший взгляд и устрашающую заминку. Если вспомнить тот краткий миг с Юнги... Тэ чувствовал нежность. Поцелуи были другими, касания почти ювелирными. Главное, что сам Ви ощущал себя нужным. Ему это гораздо важнее, чем может показаться. Теперь как никогда остро ощущается лишь то, что их с Хоупи связывает тоненькая ниточка прошлого. И ей ничего не стоит порваться еще раз. Более того, Чон Хосок может сделать это сам с такой же точностью и бесстрастием, как срезает наложенные пациентам швы. И ближайшая операция начнется уже совсем скоро. А Тэхён не готов, тупо не готов к тому, чтобы снова оставаться одному.