Our way.

Шуга сидит в машине и смотрит на полотно включенного света в знакомом окне, никуда не торопится, но и на месте остается с трудом. Если бы Хоуп знал, что это не первая его поездка сюда и попытка выловить Тэхёна – точно бы не расстроился. Расстраивается ли он там теперь? Юнги знать не может и, представляя, до крови закусывает губу, смешивая ментол с солью. На душе мерзко и нервозно, точно от проводимого по стеклу лезвия, которое невозможно остановить. Он не чувствует себя благодетелем и его начинает тошнить от собственной щедрости и такой крепкой веры в то, что жизнь сама расставит приоритеты, покажет всем и каждому, научит так же, как и его. Но так не должно быть. Пусть и спасения ради, но это нечестно по отношению к Тэ, прежде всего: любить и предоставлять шанс другому, пытаться наладить там, где уже, вероятно, ничего и нет. Если и осталось, то лишь со стороны трясущегося над особенностями первой влюбленности Тэ. А вот насчет Хосока Юнги не уверен. Настолько, что после его звонка едет к дому Кима и паркуется под окном гостиной, как удалось выяснить из планировки квартиры. Ничего особенного, что Юнги знает во сколько Тэ уходит на работу и во сколько возвращается, что он теперь снова рыжий, а это сильно ударяет по тому памятному первому впечатлению, которое перевернуло все вверх тормашками. Яркий свет в окне. Игра контрастов, она затем, чтобы Юнги мог сполна испытать мучения, чтобы при каждом поднятии взгляда наверх его еще сильнее скручивала даже не ревность, а дикое беспокойство о том – как там Тэхён, что чувствует, говорит и сколько у него еще минут до потери себя. Можно высчитывать сколько осталось роковых сантиметров, слышать в собственной голове всхлипы, стоны и осевший от тревоги голос, почти слышать прикосновения о чужую кожу. Так легко не потому что у Юнги хорошее воображение, он всего лишь знает, как реагирует Тэхён даже на мельчайшие детали. Шуга толкнул Хосока в спину, а себя из машины не вытолкнет ни за что. Рано и бессмысленно. Тэ он сейчас не нужен и неинтересен, все его внимание, как пить дать, будет приковано к Хоупу, к его вряд ли разумным объяснениям и оборванным неуверенностью поступкам. В салоне играет «Металлика», Мин нарочно медленно докуривает вторую сигарету, дает себе время раскинуть мозгами и все хорошенько взвесить. А взвешивать ровным счетом нечего, кроме табачного дыма. Если брать уверенность Юнги за сто процентов, то после двадцати минут напряженного бессилия остается пятьдесят. Потом и они испарятся. До того, как Шуга встретил Тэхёна, он много чего не знал о себе самом. О том, что в нем есть столько нерастраченных чувств, столько терпения и доброты, всего того замечательного, что удавалось прикрывать и не получалось показывать. Ему не было известно о том, что за чудеса прячутся в сочиненных песнях и почему людям нравятся его руки, он и подумать не мог, что станет разговаривать со скелетами и будет смотреть с кем-то «Сверхъестественное» вечерами напролет, что ему будет приятно укрывать кого-то одеялом и принимать в подарок странности от всего сердца. А Тэ пришел и словно настроил нужную волну на древнем радиоприемнике, показал Юнги его настоящего, раскрыл с торжественной медленностью, как ведьмы раскрывают бесценный гримуар. И пошло-поехало. С тех пор, как Шуга распознал в глазах Тэхёна не свое отражение, а его же душу, закованную в цепи, он научился понимать, зачем ему сострадать и помогать ближнему. Тэ – то самое, чего Юнги не хватает. Сжимая и разжимая ладони на руле, Юнги старается заставить себя повернуть ключ зажигания. Сорок минут. За это время может случиться что угодно. Но вмешиваться нельзя. Есть места, куда действительно «посторонним вход воспрещен». Нужно писать жирным шрифтом, чтобы было видно издалека. К сожалению или к счастью, Юнги не чувствует себя посторонним, он причастен, ответственен и… разбит. Мин высчитал, запомнил и уехал в темноту. Но та не пряталась в океане освещенной автострады, та засела меж ребер и притворилась черной дырой. *** Обыкновенно и светло. Так обыкновенно, что не кажется, будто вчера случилось что-нибудь плохое. Однако, привкус остался, и до того мерзкий, что скручивает живот. Безразлично водя глазами по серому потолку, Тэхён составляет список неудач на сегодня, прогоняет в голове несколько вариантов развития событий, подставляет диалоги, но не думает, что угадает хотя бы в одном. Потому что прежнего Хосока уже нет, изменились правила, обстоятельства, возможности. Стрелки часов застряли у десяти, в то время, когда еще не поздно, но уже и не рано. Тэхён проспал остаток ночи в ванной на коврике. Приплюсовать к этому дискомфорту полученные от секса бонусы – и получится раздолбанная поясница с невыносимыми тянущими болями, нарисовавшиеся на предплечьях и боках синяки, а также зуд в месте, на котором Тэ точно не усидит спокойно. Обиды не осталось. Вероятно, есть нечто похожее на клейкое ощущение никчемности. Даже любимый человек воспользовался Тэхёном. Не потому ли, что он слабее, или всему виной его слепое доверие? На самом же деле Ви не в курсе, на что ему обижаться, когда он заслужил подобного обращения, сволочного в корне. Чувство собственного достоинства заткнулось в неподходящий момент, когда проснулось и взбунтовалось то, что хранилось в анабиозе. Тэхён вздумал ненавидеть то, что его скрытому периоду понадобилось три года. Они с Хосоком жестоко разминулись. Где-то за стенкой спит другой человек. Тэхён стесняется его, думает, как же посмотреть тому в глаза, о чем с ним говорить и любит ли он кофе из пакетиков, потому что другого нет, сможет ли он остаться или прийти когда-нибудь еще, пообещать или отрезать разом и без раздумий. Очень жаль, что Тэхён позволил, еще хуже, что Хосок – принял как есть. Он может посчитать, что у Тэ совсем иссякла гордость. А ее и вправду нет, поскольку для Хоупа ничего и никогда не жалко. Тихое утро пахнет бинтами и согревающей мазью, совсем немного кофе и еще меньше – легким напоминанием шампуня с волос Тэхёна. В безразмерной белой футболке он борется с сэндвичами на столешнице, складывает их и извиняется за небрежность закуски. Отворачиваясь, он всячески прячет от Хоупа, сидящего позади, дрожащие руки. Они дрожат так, словно Тэ напился вчера в хлам. И ему горько почти так же, как от выпивки, которая растворилась в печени и продолжает ныть, ударять в голову отсутствующими градусами. - Тэхён. Вроде бы совсем негромко, но Тэ вздрагивает, как от удара в гонг. Когда Хосок проснулся, он решил, что этот день всего лишь продолжение затянувшегося сна с неправильным сценарием. Но Тэхён стоит на кухне и делает для него завтрак, он неразборчиво бормочет себе под нос и пытается разрядить обстановку, но Хоуп кожей слышит парящее в воздухе напряжение. Приходится включить телевизор, чтобы диктор заполнил интонацией пустоту в звуковом панцире. Просить прощения, по сути, не за что. Хосок не нащупывает внутри совести, смотрит Тэ в затылок и его коробит только тот факт, что он больше не может ответить ему взаимностью, не может обнять его сейчас, подойдя сзади, и шепнуть что-нибудь на ушко. Потому что это будет выглядеть как исполненная прихоть. Конечно, можно собрать осадок выгоревших чувств и попытаться, но стоит ли обнадеживать, когда и так все ясно? Хосок попробовал, испытал и провел нужные исследования. Он действительно думал, что ему удастся этим утром улыбнуться искренне, но вместо улыбки получается нелепое одолжение. - Тэхён, ты забыл налить мне кипяток в кофе… - помешивая темный порошок, говорит Хоуп. - Ах да, прости, - снова с нажимом извиняясь, Тэхён протягивает руку к чайнику, который норовит выскользнуть. – Я все такой же рассеянный. - Я помню, - кивает Хосок. Хотя курсивом это значит совсем другое. Он только помнит, но больше ничего о нем не знает. – Сегодня обещают дождь. - Да? – Тэ заполняет чашку Хосока и поднимает глаза к дисплею допотопного телевизора, видит облачка в прогнозе на воскресенье. – Действительно. И диалог снова обрывается до тех пор, пока Тэхён с великой осторожностью не садится за стол, подается вперед, пытаясь усидеть на самом краешке стула. Хоуп наблюдает с минуту, затем тяжело выдыхает и уходит в прихожую, чтобы достать из сумки обезболивающее. - Выпей одну, сейчас же, - раздается приказной тон, и перед Тэхёном возникает пластинка с «напроксеном». Звучит так, будто без этого обрушится мир. Тэ недоверчиво смотрит на Хосока, клянет себя за то, что так очевиден и не может скрывать боль. - Я уже выпил анальгин. - Не поможет, поверь. Тут необходимо что-нибудь посильнее. Прими, пожалуйста. В конце концов, это моя вина. Прости. - Хосок снизошел до извинений, сел напротив и молча допил кофе, сделал вид, что не заметил синевато-желтые отпечатки своих пальцев на тонких запястьях Тэхёна. – Где ты спал сегодня? Тэхён запил таблетку и отер губы ладонью. - Здесь, дома. Какая разница, хён? Главное, что я вообще спал. Хоупу начинает казаться, что Тэ пытается вызвать жалость, но это не так. Да все не так, если присмотреться. Вместо возможного спасения Хосок дарит только страх, он сам не заметил, как обрел черты, которые в других терпеть не мог. Уровень его цинизма повысился в разы и даже в этот момент он находит, что не может посочувствовать как следует, как раньше, выплакаться легко и без сожалений. Слез нет, сил нет и надобности тоже. Тэхён заключает в себе таинство прошлого, впитал Хоупа, которого почти не стало, и еще немного Юнги, к которому есть смысл обратиться за помощью. - Мне пора, - роняет Хоупи у выхода, не может смотреть в покрасневшие тэхёновы глаза, поэтому заостряет внимание на носках ботинок. – Прости. Я не должен был приходить, это моя ошибка. Я думал, что мы решим хоть что-нибудь. Тэ поджимает дрожащие губы и согласно кивает. Значит, то было ошибкой... Он так и не разгадал цель визита Хосока, он так и не понял, что они подписали пакт о взаимной изоляции, что именно сегодня с ним расстался Хоуп, вот так - навсегда. А отпускать окончательно, оказывается, тяжело. - Мы немного запутались, Тэхён-а, - Хоупи подошел и зачем-то обнял его, прижал к себе и не встретил сопротивления, удивился и лишь чуть пожалел. – А узлы лучше рубить сразу, пойми. Я очень сильно любил тебя, как никого больше не полюблю. За это спасибо. Но мы не будем вместе, ты ведь знаешь. У Тэ разболелась голова и потемнело в глазах. Все зря. И вот теперь по-настоящему обидно, дико. Он отчетливо слышит свое сердце, но не верит в то, что живой. Теперь один из этих признаков отталкивает его и дарит на прощание такую улыбку, за которую можно умереть. - Будь счастлив, Тэхён. – Самое искреннее и болезненное издевательство. - Ты не можешь, не можешь так просто уйти, - Тэ хватает Хосока за руку, убеждает убитым голосом. – Зачем мы тогда…? На этот вопрос Тэхён получает ощутимый удар под дых разрядом в одно предложение. - Я хотел твое тело. Это не причина, по которой я пришел к тебе, но одна из правд, которую я понял после. Не хочу врать. - Ты нарочно так говоришь, да? – У Тэ подкашиваются ноги. - Око за око? - Нет. Ты же говорил, что тебе нравится моя честность? – Хосок делает глубокий вдох, оттачивает сталь в голосе и сжимает кулаки, набираясь храбрости. – Я больше не люблю тебя. И у меня не было намерений вернуть все на круги своя, восстановить наши отношения, которых не может быть. Все кончено, Тэхён. И я хочу, чтобы ты понял это и не застревал в прошлом, не тянулся назад, когда есть достойное настоящее. Мы расходимся. Расходятся и могучие плиты под землей, расходятся кометы и звезды, но чувства… Тэ верил, что с ними такое не пройдет. Как же он заблуждался. Хоупу понадобилось три часа бессонницы после ухода Тэ из постели, паршивый кофе и последняя пилюля успокоительного, чтобы высказаться начистоту. Не сказать, что далось без сжимания сердца, но стало разительно легче. Поразительно. - Мне жаль. Но у Тэ не нашлось слов, чтобы ответить, он опустил голову и поник, разом превратившись в напоминание себя, живой манекен с рыжими и неуместно кричащими цветом волосами. - Это глупо, - выдавил он. - Вполне разумно. Ты и сам придешь к такому выводу. - Значит, тебе нравится мое тело? Хён, а может… - он захлебнулся горечью, совсем по-детски всхлипнул. – А может, так было всегда? - Нет, Тэ, не было. Да пойми же ты, - Хосок ударяет кулаком о стену, - сойдись мы опять и опять же провалимся! Ни к чему так мучить друг друга. - Да ты просто трус, сбегаешь от трудностей, – Тэ режет рукой пространство, отмахиваясь. – Господи, до чего ты жалок, Чон Хосок! Говорил о спасении человечества, о высоконравственных целях? Бред. Я мог бы не ставить тебя в идеалы. Ты только что убил во мне последнюю веру. Ты ничем не отличаешься от сотен других, такой же. Стоило только первый раз споткнуться, чтобы решить, будто твои страдания глубже и опаснее, чем у любого другого человека. Пока мне было плохо, я не сравнивал. А раз у тебя было на это время, так ли уж хреново тебе было на самом деле? - Тэхён-а, прошу, не надо. – Хоупи отступает назад. – Бестолковые обвинения. Я готов признать твою правоту, но это тоже ничего не изменит. Прогони меня. - Уйди сам, - цедит Тэ сквозь зубы и кивает на дверь. – Я уже выгнал тебя однажды и не хочу смотреть вслед. Есть пару секунд, чтобы изменить ситуацию и найти точку опоры, но у Хосока ее теперь тоже нет. Сказано абсолютно все, котел с виной перевернут, и эта кислота обвивает щиколотки, не позволяя двинуться. А точно ли Хоуп готов шагнуть за порог? А не осталось ли хоть одного повода нажать на перемотку назад? Тэхён очень милый, когда сдерживает слезы, мужественный мальчишка, своенравный и неразгаданный до конца. Хосок улыбается с исключительной самоиронией, отводя ровно минуту на прощание, и уходит. Вот так по-настоящему, нажимая на подошвы с необъяснимой силой. Зря он искал надежду у Тэхёна. Он потерял ее не в нем, он сжег ее собственноручно в себе и даже не успел обратить внимание на пепел. Просто иногда люди бывают слишком заняты. У Тэ несколько минут на адаптацию, чтобы не уйти под землю и не расползтись по полу. К нему пришли затем, чтобы снова повернуться спиной. Гадко, подло и совсем непохоже на Хосока, но это так. Не столько удивляет, сколько приклеивает к действительности. Тэхён пропадает в ванной, чтобы умыться и затянуть утепляющий пояс. Иногда лучше не отражаться в зеркале. Там градация потери оттенками красноты на веках, не лицо, а пустота с темной каймой потемневших от беспокойства темно-карих глаз. Кран снова течет, как по каплям испаряется из Тэхёна уверенность в завтрашнем дне. Один он не сможет, обречен, обесточен. Тэ подтягивает гайку и пробует выпрямиться, задевает плечом полку и подается влево. Резкое движение выводит его из строя, пускает заряды по мышцам, слепит. Воздушные массы говорят прощай гравитации. Пальцы плывут по предательскому кафелю вниз, Тэхён поскальзывается и падает с запоздалым жалобным стоном, ударяется головой и, конечно же, не может встать самостоятельно. Из глаз сыплются искры, но он ползет до раковины, чтобы хоть за что-нибудь зацепиться, боль еще не успела притупиться таблеткой, сгорающая поясница сковывает даже дыхание. Тэ чувствует себя таким жалким, брошенным и потерянным, лишенным всякого смысла элементом застывшей реальности, что хочется плакать навзрыд, но нечем. Кровь течет откуда-то с виска, противная, липкая. Она течет, и ей все равно, что Тэхёну холодно и одиноко, что ему до банального плохо. Все равно и соседям за стенами, потому что они незнакомы и говорили с ним так редко, что наверняка не заметили бы исчезновения. Это конец истории двоих, такой, в какой не сразу веришь, отряхиваешься от изумления и долго-долго смотришь в пустоту, ища ответ на вопрос: «Могло ли быть иначе?». Когда сквозь тишину слышишь произнесенные чужим голосом ответы, а они ни разу не чужие. Свои. В своей же голове, спокойно и без спешки. Тэхён мог бы многое простить, но он так унижен, так бесконечно огорчен и разочарован, что в его мыслях только одно: «Что и требовалось доказать». Но жизнь не геометрия, тут режутся об острые углы так глубоко, что раны затягиваются годами. И Тэхён не уверен, что сумеет оправиться, он распорот и вывернут с потрохами. В тот момент, когда Тэ подумал, что смерть - пожалуй, лучшее неизвестное в уравнении всеобщей тщетности бытия, его пространства и воспаленной температурой кожи касаются чьи-то заботливые руки, заставляют затихшую заводь разойтись рябью. Однажды Тэ хотел перекрасить его пальцы в черно-белый, клавишами по суставам. Но сейчас в моде красно-белый, потому что чужая рука прикасается ко лбу, прислоняет к груди. И Тэ прячется, утихает, сберегая дыхание. Вязкое бессилие кладет его в коробку и увозит по частям. Превозмогая помехи радиоэфира, Тэ слышит адрес, шорох в телефонной трубке и затем знакомое: - Держись, Тэхён. И как бы чудно ни было – он держится, крепко-накрепко. А затем успокаивается, потому что рядом Мин Юнги. С какой-то секунды имя становится не священной мантрой, а откровением. - Эй, Юнги-я... - Молчи, будь добр, - шипит тот, кусая губы. - А ты знал, что пути все-таки расходятся? У нас с Хоупи все кончено. Теперь всерьез. Шуга слышит отшлифованный потерей набор звуков, доходящий до хрипа, и думает, что мир сошел с ума, если даже надежда решила отыграться на слабых.