Our way.

Хосок придает большое значение удельной массе отслуживших чувств, но точно знает, что не сможет собрать из хлама ничего цельного. Не потому, что он так решил – оставить металлолом в прошлом, просто он не умеет или разучился. У него нет подходящих инструментов, топлива. Раньше ему удавалось просто взбодриться, улыбнуться и уверить себя, что новый день даст нужные ответы и решения, достаточно было сказать отражению в зеркале: «Все получится». Только не теперь. Теперь ранний подъем на работу, отточенная механика действий, режим энергосбережения, медленное и равномерное насилие над каждой шестеренкой эмоций. Они стачиваются с годами, изнашиваются и, как назло, скорее у тех, кто владел ими в первозданно-чистом виде. Доброту легко притупить и, выломав нужные зубцы, оставить человека ни с чем. Он не становится злее, его пожирают страхи, которые заставляют закрыться в кокон, замкнуть за собой молнию как на спальных мешках и никого не впускать. Чтобы ненароком не нарваться еще раз. Хосок тщательно накладывает грим из серьезности и бесстрастности, но каждый его пациент одним видом незаметно оставляет сквозное ранение в груди, вгоняет свинец в замедленном действии. Слышится только удар гильзы позади. Это сосуд пропадающих эмоций. Их еще можно подобрать, но Хоуп не знает – зачем. Списывает на молодость, на неопытность, даже не на Тэхёна, потому что Тэ… Как был, так и останется искрой света. Хосок не может провести операцию по спасению самого себя. Он не утопающий, а остающийся на плаву посреди океана. Он закрыт, замурован мумией в гробнице и все, что видит изо дня в день – расплывчатое напоминание желаемой действительности, желаемого Хоупа. Никто не должен знать, что Хоупи перестает верить в то, что считал своей целью и миссией. Никто не должен замечать, как он колеблется или сомневается, продлевает паузы в разговорах, проливает кофе мимо чашки, подливает масла в огонь, когда намеренно остается ночевать в больнице, чтобы уйти в работу с головой. Ему сложно принять помощь, поэтому он не знает, как о ней просить. И это замкнутым кругом водит его по больнице, палатам, заставляет безошибочно строчить документацию, на автомате заполнять бесчисленные формуляры. Его интернатура подходит к концу, а впереди настоящая докторская жизнь. Уже здесь он слышит шуточки, от черноты которых темнеет в глазах, но бывалые говорят – что это ожидает каждого рано или поздно. Оно приходит темной ланью по ночам, укрывает тех, кому больше невыносимо тяжело и тогда человек обретает иммунитет от чужих бед. Теперь он собственноручно отделил свою жизнь от Тэхёна, махнул скальпелем и – раз! – профессионально выровнял края. В памяти с Тэ останется одно из лучших времен воспетой великими поэтами молодости. Он пришел к нему затем, чтобы узнать – стоило ли возвращаться. Хотя это и выглядело корыстно, безжалостно и да – где-то в глубине с надеждой, что Тэхён как на духу выложит слова прощения, будет умолять остаться. Хоуп отчаянно желал, чтобы в нем разбудили нужные чувства, он встряхивал их драмой, а вышел нелюбимый жанр с ужасами. И уверенность с вечера превратилась в жалость с утра, а Тэ не хотел поддаваться. Он гордый. И еще – стал заметно сильнее. Таким его сделал Юнги, и будет куда правильнее, если они продолжат путь вместе. На самом деле, Хоупу полегчает, если через месяц-другой он нечаянно услышит некий слух о том, что Ким Тэхён снова влюблен и счастлив. Именно так все окончательно встанет на свои места и разбросает точки по предложениям там, где Хосок все еще мог допустить запятые. Хоупу очень жаль, что он мог сделать Тэ больно. Но все физическое – такая ерунда, кажется. Когда душа обретает степень инвалидности, и у тебя нет возможности все исправить, а каждый день вырезает новый шрам на мягкой материи из ничего – вот тогда плохо. Еще хуже становится от того, что Тэхён прав, во многом. Хосок бежал. Бежал все это время. И да, собственные страдания в его глазах куда ближе и болезненнее, чем у других. Но ему некогда сосредотачивать на них внимание, поэтому он просто знает о них, о горстках непроработанных проблем, и идет дальше. Поскольку впереди диагнозы, лечение, напряжение и утомительные операции. И это все, что должно волновать. Уверенность Хосока дергается кардиограммным графиком, дыхание порой – вторит. Он лежит поздней ночью в своей спальне и слышит, как отстукивает майский дождь за окном. Когда-то он мог слушать его лежа на плече Тэхёна. Самое ужасное, когда подобные воспоминания врываются в сознание сплошным потоком, чтобы разворошить его напрочь, выскрести то, что тщательно закапывается. Хосоку вдруг не просто жаль, а ему… стыдно. Вспыхивают в памяти кадр за кадром: Тэхён стонет, потом хнычет, он жалуется, что больно, но терпит. Красные следы на бедрах, царапины на спине Хосока, на его руках. Следы на простыни. Все складывается в одну стопку и придавливает разом. Так было нельзя, это бесчеловечно. Постепенно и местами мокнет подушка. Плечи Хоупа вздрагивают. Если бы он не ушел столь быстро и не поступил так по-скотски, он бы еще долго не нашел в себе эту спасительную ниточку назад. В его лабиринте Ариадной стал Тэхён, и его яркие волосы ведут к далеком мерцающему светом выходу. Наутро становится легче. Хосок принимает странное решение: написать письмо. От руки. Он будет выводить каждую буковку, затем запечатает страницы и отправит по адресу, по которому ныне точно проживает двое. Только имя Хоуп укажет одно-единственное. Оно и в обращении и в строчке адресата. И писать его на удивление приятно. Жизнь сдвинулась. Можно перелистнуть страницу. Не успевает Хосок прийти к своей смене, как мигом отправляется на срочную операцию и принимается вытаскивать кого-то с того света. Несчастный мальчишка превысил скорость на мотоцикле. Хоуп мельком пробегается по скорому заключению эксперта скорой помощи и, приступив, собирает пациента по частям, кропотливо и долго сшивает разрывы и поврежденные сосуды, радуется, что не задеты важные нервы. Его задача – спасти. Руки знают наперед, мысли холодны и собраны, связаны тугим ободом. Всего лишь мальчишке на вид - на самом деле двадцать три года. Кому-то ровно столько же. И он спасен. Смиренно отдыхает под капельницей в палате. Хосок разглядывает его лицо в перерывах, не понимает, с чего тому быть таким немного детским и милым в такие-то годы. Пусть и в кровоподтеках, ссадинах, пусть и с бинтами на голове, но парнишка поразительно живуч, он явно тянется к жизни, борется. Родился в рубашке. Хосок ожидал худшего. Сотрясение мозга, черепно-мозговая травма, перелом нескольких ребер и одной руки, многочисленные ушибы, в том числе и внутренние. Он потерял много крови, поэтому выглядит бледным, с черными кругами под глазами, но ничуть не жалким. Возможно потому Хосок находит этого пациента несколько особенным. Когда тот приходит в сознание, но не может говорить, то передает какие-то сигналы глазами, смотрит осмысленно и мягко, словно благодаря и умоляя не молчать. В нем так много надежды на лучшее, что внутри что-то сжимается. - Все будет хорошо, - говорит ему Хосок и поглаживает по руке. – Все будет хорошо, Пак Чимин. Вот увидишь. *** После больничного осмотра Тэхён беспробудно спит целые сутки в проводах капельницы с витаминами и повязкой на голове. Однозначно трогательный и повисший в комнате многоточием, которому впору не прерываться до поры до времени. Юнги бросает на семейного доктора неоднозначные взгляды из-под ресниц, закопченных бессонницей. - У него целый букет неприятностей, после дозы анальгетиков и успокаивающего, что ты еще хочешь, Юнги-я? – вскидывает бровями мужчина и разводит руками. – Хорошо хоть обошлось без сотрясения. Вообще, это ужасно. Не понимаю, как он мог довести себя до истощения. Такое чувство, что он неделями питался раз в сутки. - Месяц. Этот придурок питался так месяц, - сухо уточняет Юнги, давясь тем, что не вмешался. - Он ведь восстановится? - Безусловно. В целом, Тэхён здоров и его состояние опасения не вызывает. Разве что, при общем осмотре… - док почесал затылок. - Разве что? – выпытывает Юнги, вставляя сигарету в зубы. - Ты бы о себе позаботился, куда ж ты столько куришь… - Куда надо, - фыркает Юнги. – Так что вы там нашли? - Я только предполагаю, да и вообще не догадался бы, не заметь следы запекшейся крови на бедре. Юнги хмурится и, выпустив дым, машет сигаретой, прося продолжать. - Полагаю, у него трещина. Там. Я никуда не лез, конечно, но судя по твоему краткому рассказу, вполне могу предположить, сложив два и два. - Там? – Шуга приоткрывает рот, чтобы переспросить, но тут же догадывается, плюсует к синякам и почти до скрипа стискивает зубы. Нет, он готов пойти и разобраться с Хоупом прямо сейчас, но не станет, потому что всего не знает. – Понятно. Вы же сделаете, что нужно? - Вообще-то я не проктолог, но мой хороший друг как раз по этой части. Дам тебе его телефон, созвонишься. – Доктор сочувствующе смотрит на безмятежного Тэ и качает головой. – Выглядит совсем ребенком, когда спит, правда? Бедняга. Разве это не акт насилия, а? Не будешь с этим разбираться? Тут же все следы, можно иск предъявить! - К черту оно ему сдалось, док, это разбирательство. Как и мне. Суд здесь не поможет. Только если кинешь номерок небесной канцелярии. - Был бы – сам бы воспользовался, - хохотнул доктор и засобирался на выход, оставив Юнги список лекарств, тонизирующих и укрепляющих иммунитет. Отложив несколько встреч и забив на благополучие бизнеса, наплевав на отцовские упреки, Юнги созванивается с проктологом, краснеет и внимательно слушает, а затем мчится в магазин, покупает все необходимое. Вернувшись, замирает на пороге с пакетами в руке. Тэхён сидит и смотрит в окно, придерживая свободной рукой катетер у вены. Сидит с явным наклоном вперед, еле-еле, морщится и часто дышит. Пока он не поправится, это будет призрак Тэ, но Юнги дал себе обещание вернуть его к жизни. - Лучше бы тебе прилечь, - дает о себе знать Шуга. Тогда Тэ поворачивает голову и улыбается вяло, но так, словно увидел именного того, кого нужно. Ему очень стыдно за свое поведение, за то, что заставил близкого человека волноваться, а теперь снова доставляет проблем. - Юнги, - чеканит он по слогам, и тому делается головокружительно плохо. – Можешь снять эту штуку? Мне надо в уборную… Вот только поясница... - Конечно, - кивает Шуга, вовремя убирает с языка привычное «братишка». – Я тебя отведу. Всю процедуру Тэ до ужаса боялся, что Юнги таки не сдержит обещание и опустит глаза, не так положит руку и вместо того, чтобы придерживать его за пояс, сотворит какую-нибудь глупость, чисто случайно. Но это Шуга. Доверие к нему растет ежесекундно. Он возвращает Тэхёна в постель, поправляет подушку и идет к пароварке, чтобы своими руками приготовить ему поесть. Прислуге он дал выходной и поэтому в огромной квартире до космического тихо. Пока он ругается с техникой, Тэхён листает тетрадь с лирикой, улыбается новым словам и песням. Если задуматься, то он скучал по этому. Глаза Тэ удивленно расширились, когда он наткнулся на скоропись где-то между последними страницами. От чернил пахло чем-то жженым.       Ты будешь смотреть в оттенках серого       на пыль моей старой студийной мебели.       Не совсем уверен, что черно-бело-блеклое       никогда в планах твоих не было. Будет.       Ты вернешься лучом непомерно ярким,       а я буду щурить глаза от улыбки. Забудь.       Я не смеюсь - сарказм, ошибки. Не будь       таким бестолково рыжим, как раньше. И,       когда я услышу твой голос, духи «Живанши»,       запах твоих волос. И пойдут слухи вразрез,       с фальшью, не смей забывать свой путь.       А я буду с тобой все так же. Дай мне вздохнуть       полной грудью, пока я на страже и на краю       бездонной пропасти судей. Стою. Ты скажешь:       «Давай не будем». Я спрыгну и без прелюдий       оставлю, собьюсь и сгину. Но если развяжешь       мне руки, толкнешь в спину – я назову причину.       Она будет простой и сильной. Имя. Это твое имя. Тэхён прочел еще раз, взахлеб, и увидел на полях: «Ким Тэхён». И каждая новая песня если не напрямую, то косвенно рассказывала о том, что Юнги любит, запросто и без иллюзий. Здесь не было погребальных тем о боли, убивающих строк о страданиях, здесь каждое слово подбивало на действие, отдавало жаром, энергией, надеждой. Тэ не понимает, как так можно, без потерь и с хорошим настроением. Он не припомнит дней, когда бы видел Шугу растерянным и опустившим руки; возможно, он все это время вообще ничего не знал о любви. А когда мы знаем о ней, кто со стопроцентной уверенностью скажет, какая она и что из себя представляет? Сколько бы раз ни умирал Тэхён – кто-нибудь обязательно вытаскивает его, реанимирует, ставит на ноги и терпеливо ждет, пока он снова научится ходить. Но не будь Юнги, можно было бы надеяться на Хосока, с той же уверенностью сказать, что он при любых обстоятельствах оставался бы рядом? Если люди встречаются, значит, оно как и со звездами – кому-нибудь нужно. В первую очередь, им самим. И не без потерь. Юнги заходит со столом-подносом в руках, такой серьезный, что страх берет. Тэхён избегает прямого взгляда, откладывает тетрадь с песнями и принимает поданное. - Как тебе мои тексты? Правда, ничего так? – Юнги напрашивается на комплимент и становится чуть проще. - Да, мне понравились, - соглашается Тэ. По тарелочкам аккуратно разложено некое подобие пищи, мягкое и во всех смыслах детское. – А это… моя новая диета? - У тебя особо нет выбора, так что не возникай. - Хорошо. Спасибо. – Тэхён пробует что-то с морковным привкусом, морщится, но вслух говорит: - Очень вкусно. - Знаю, что мерзко, не надо мне льстить, Тэ. Если бы я таким питался, плевался бы направо и налево. – Шуга косится на тетрадь, понимает, что они оба молчат о важном, но затрагивать тему не решается. Указывает рукой в сторону. – Вон в том пакете на тумбочке некоторые важные вещи и мази, которые тебе пригодятся. Поймешь, как ими пользоваться, не маленький. А нужный док заедет и проверит твое состояние на следующей неделе. - Нужный? – Ви поднимает брови и чувствует, насколько глупо, что первым на ум приходит Хоуп. Для Шуги такие интимные разговоры тяжелы и бесполезны, тем более, если это касается Тэ. Вроде бы он может сказать напрямую, но для рыжего хочется поделикатнее, чтобы не успел обидеться и не смел переспрашивать, усугубляя положение. Готовить слова Шуге всегда проще на бумаге. - Я напишу, что и когда нужно делать, - Юнги берет свою заветную тетрадь, аккуратно вырывает листок и черкает там по памяти все то, что сказал проктолог. Ни единого упущения. – А ты не смей игнорировать, понял? Тэхён послушно кивает и забывает о вкусе еды, который становится пресным и перестает напрягать. Если ему прописана мягкая и легко перевариваемая пища, то иного выхода явно нет. Шугу надо слушаться. К тому же Тэ замечает, что этого хочется. - Мать не звонила? – спрашивает Юнги и продолжает писать. - Нет. – И тут Тэхён вспоминает, что у него все еще есть мать. Сколько они не виделись? Слишком долго. – А пока меня не было, она обо мне не спрашивала? - Хотел бы я тебе наврать, но нет. У них с отцом сплошные разъезды. - Понятно. Другого я и не ожидал от бизнесменов. – Тэхён наелся, и Юнги отставил поднос на пол, протянул Тэ бумажку. - Почему у нее такое отношение, неужто проецирует на тебя отца? - Возможно, - вяло отвечает Тэ, вчитывается в скоропись Шуги и ухмыляется. – О, какие милые процедуры. - Ну уж прости, - раздражается Юнги. – Только не читай вслух, ладно? - Я не настолько сумасшедший, - смеется Тэ тихонько и вздыхает, мрачнеет разом, словно глотнул горечи. – И по большому счету, в случившемся есть моя вина. - Я знаю, - соглашается Юнги. Ворочать языком на эту тему неприятно, внутри бунт и негодование. – Но раз мы имеем результат, то с ним и будем справляться. В общем, не парься, выкарабкаемся. У Юнги давно мелькала мысль о том, что не затей он тогда разборок с прошлым отца Тэ – и они бы никогда не пришли к тому, что есть сейчас. Но Шуга не чувствует вины, потому что он делал все правильно. Похлопав Тэ по руке, Юнги встает и забирает поднос, чуть не роняет его, когда до ушей доносится искреннее: - Спасибо, что приехал за мной. – Тэхён поднимает свои удивительные большие глаза, обладающие все той же гипнотической силой. – Я рад, что ты ни о чем меня не спрашиваешь и не ругаешь. - Прошло то время, когда тебя можно наказывать и отчитывать. Ты сам строишь свою жизнь, Тэхён. И пусть мне чертовски не нравится твое отношение к самому себе, я не стану менять его. Знаешь почему? А разве я могу? - Правда что, - ухмыляется Тэ. – Зато я смогу, хён. - Ловлю на слове, скиталец. - Странник добрых путей, скорее, - кидает вслед уходящему Юнги рыжий и прикладывает руку к груди. Там все еще что-то способно трепетать и зарождаться. Тэхён хочет попробовать оставить это здесь и больше никуда не убегать. *** Отвыкание от заботы о себе приводит к тому, что Тэхён по нескольку раз перечитывает инструкции лекарств, свечей и постоянно заглядывает в рецепт, выписанный Юнги. Надо – значит надо. Каждая процедура не совсем приятна, разве что – теплые ванны с травами. После похода в уборную Ви возвращается в спальню по стенке и согнувшись в три погибели. Шуга не сочувствует открыто, но внутри у него целый набор возгласов и эпитетов. Он знает, что если начнет жалеть – Тэ быстро вернется к состоянию овоща. Шуга продолжает готовить для него первые дни, а потом снова возвращается к работе, а Тэ крутится рядом с поваром, чтобы хоть чем-то помочь. Для последнего это странно, он усаживает «хозяина» за стол и велит ждать, хмуря брови. Тогда Тэ уходит в кабинет Юнги и бороздит книжные полки на предмет интересного. Через пять дней становится намного легче. Когда приходит проктолог, Юнги знакомит его с Тэхёном и тут же смывается в свою комнату, прося позвать, когда все закончится. Тэ смущается так, словно никогда не раздевался при чужих людях. Щеки горят, взгляд не отрывается от пола. Он осторожно стягивает просторные шорты и трусы на легкой резинке, ложится набок и прижимает колени к груди, как велено, а потом напрягается каждой мышцей, когда ягодиц касаются прохладные руки в латексе. - Эй, расслабься немного, Тэхён-а. Закрой глаза и дыши глубже. Это моя работа. Поверь, ты меня уже ничем не удивишь, - шутит проктолог, а после осмотра сообщает: - В целом, все хорошо. Можешь одеваться. Еще недельку придерживайся диеты и прописанных процедур, а потом можешь возвращаться к полноценному рациону. - Угу, - кивает Тэ, с великим облегчением завязывая шнурки на шортах. - И еще кое-что, - поднимает указательный палец док. - Никакого секса в ближайший месяц. Уверен, сможете обойтись. - Простите? Сможем? – Кажется, в ушах зазвенело. - Да. Вы и господин Мин сможете обойтись. Вскинув руки, Тэхён то ли рассмеялся, то ли всплакнул. О таком раскладе он никогда не помышлял. Неужели то, что они живут вместе может стать причиной таких догадок? - Вы ошибаетесь. Мы с ним не состоим в таких отношениях. – Тэхён прикинул, что лучше не говорить о том, что они сводные братья. – Мы просто друзья. - О, прошу извинить, - кланяется доктор и полагает, что чутье его иногда подводит. Он видел особую химию между этими двумя, но раз так, то выходит – перетрудился. – Я сделал опрометчивые выводы. - Да ничего, все в порядке. На вашем месте я мог бы допустить такую же мысль. На самом деле Тэхён думает, что Юнги никогда не сделал ему больно, ни при каком раскладе. Затем Шуга ловит специалиста в коридоре и слушает все с должным вниманием. Тэхён смотрит на них из гостиной и при каждом взгляде Юнги резко поворачивает голову к телевизору и пляшущим на сцене мальчикам. Среди них самый заметный танцор и вокалист – Чон Чонгук, яркий, дерзкий, с потрясающим вокалом лидер. Тэхён так давно с ним не встречался из-за его непробиваемого графика, что становится обидно. Чон добился своего, но ему даже некогда об этом поведать. После Тэхён замечает, что Шуга в отличном расположении духа, как будто это он поправился и готов сворачивать горы. - Как насчет того, чтобы прокатиться по городу, домосед? – Юнги треплет младшему волосы. Рыжий непонимающе смотрит на Юнги и сожалеет, что не мог разглядеть его улыбки раньше. То есть, он видел ее, но не знал, что она настолько согревает. - Поехали, конечно. Почему бы и нет? И каково же удивление Тэхёна, когда Юнги привозит его в кафе, где за столиком сидят Чонгук и Джин! Он растерялся, заулыбался и кинулся к ним, поочередно выкрикивая дорогие сердцу имена.