Our way.

Mercedes Gelandewagen – All I Want.

Шуге не нужно ничего особенного и патетичного, расписанного по сценарию. Никаких тэхёновских ломаний и драмы с заломом рук, истерик и прочей ерунды. Все, что он собирается взять – отдается не в залог и не потому, что захотелось. По-другому не получается. Они хотят друг друга. Возможно, это уже давно витает в воздухе. Алхимия, от которой можно умереть, если вовремя не смешать вещества воедино. Тело Тэхёна потрясающе красиво. Обращаться с ним так, чтобы он верил и смотрел с таким доверием – честь. В каждом изгибе Юнги находит подходящий силе прикосновения вздох, окрашенный глубоким тембром. Тэ тосковал по такой любви, которая достается с настоящей выдержкой отменным вином. Юнги волнуется только первые несколько минут, потом свыкается и отдается страсти, потихоньку отбирая у Тэхёна шанс на побег. Он не удивлен, что у рыжего есть все, чтобы им двоим было хорошо и уютно. Юнги целует подбородок, шею и грудь Тэхёна, ведет губами по животу и запоминает каждую секунду, как самое значительное событие невероятных масштабов. Тэ тушит свет прикроватной лампы, и они оказываются в безраздельной власти друг друга, закономерно и тонко познавая основы бытия, заново собирая сведения и догадки в мутном и терпком воздухе. Патока наслаждения застывает в глазах Тэхёна, он выгибается и закусывает краешек губы, выводя ногтями на спине Юнги красные завитки. Движения его степенны и неторопливы, в каждый сантиметр заложена такая осторожность, что Тэ готов расплакаться, но не от боли. Над ним давно так никто не дрожал. Может быть, никто вообще и никогда. До нытья чувствительный, Тэхён часто дышит и стонет ровно и без натуги, последовательно. Юнги убежден, что делает все верно, без погрешностей. Пойди что не так, и он тут же прекратит. Но Тэ обхватывает его ногами и двигает бедрами, подается выше, мажет губами о шею и ворошит Шуге волосы на затылке. Ему, правда, очень хорошо. Он видит над потолком сгусток расплывающейся темноты и ощущает трение кожи, распускающее непозволительное удовольствие по нервным окончаниям. Оголены провода терпения, тела и чувства. Тэ не думал, что будет достаточно привязанности, чтобы испытывать такое безраздельное наслаждение, но любовь Юнги окупает сполна, ее силы хватает на двоих. Его ласки достаточно, чтобы Тэхён перестал сомневаться. Проваливаясь в небытие, воздушным облаком покрывающее притупившееся сознание, Тэ поворачивает голову. Как будто окно становится зеркалом и там, на чьей-то чужой кровати и в чужой спальне - тоже двое. Они пилят воздух стонами и горячо целуются, обнимают друг друга. Одна тень, нависающая и плавно двигающая бедрами, принадлежит Хосоку. Тэхён узнает его очертания, читает его по линиям рук и спины. Но Хосок не называет рыжего имени. Тот, с кем он разделяет время и пространство – совсем незнаком Тэхёну. И этот незнакомый вздергивает подбородок, упираясь руками в грудь Хосока, он страстно выкрикивает его имя и получает в награду касание губ… Тэ тянет дрожащую ладонь к окну в то время, как Юнги прижимается губами к его щеке и целует за ухом. Ким приглушенно стонет и примеряет к миражу тонкость своих пальцев, не видит ничего между ними, ни шва реальности. Есть только жар от тела Юнги и одно на двоих сердцебиение. Иллюзия, до того четкая и осознанная, становится бичом, опрокидывающим купол с солью. Тогда Тэхён целует Юнги с опаляющей жадностью, он мстит мороку чужого счастья и доказывает себе, что может выжить. Видишь, Хоупи, я могу без тебя. Юнги ощутил вибрации под собой, потом влагу на губах и не сразу понял, что Тэхён плачет. Стонет и плачет, хрипло хнычет и распадается под ним элементарными частицами. Судорожно вздыхая, он просит быстрее, чтобы совсем загнать себя. Возможно, это падение прежнего Тэхёна. А вместо него появится новый, вырастет свежим побегом, наберется побольше сил. Шуга понимает, что происходит, но бережен с Тэ до конца. И так будет всегда. Если Тэхён не умеет жить – Шуга научит, если боится – станет щитом. Он смутно припоминает, что признался вслух, пойдя на поводу у эмоций. Но это уже не кажется таким ужасным. Тэхён наконец-то пришивает к ночи одно-единственное имя, ошпаренным голосом пронзая плотную завесу запахов и звуков. И он не забудет этого человека не из чувства долга и по совести. - Юнги! У Тэ больше не остается надежды на иное чудо. Он принимает то, которое дарует ему безопасность и покой. Засыпая с Юнги в обнимку, Ким напоследок размышляет о том, что может быть написано в письме и стоит ли его читать хоть когда-нибудь. - Прочтешь завтра, - устало шепчет Юнги, проводя рукой по рыжим волосам. – Сейчас ты все равно ничего не поймешь. Но Тэхён уже ничего не понимает. *** Хоуп никогда не завязывает с пациентами долгого общения. Особенно после того, как они уже выписываются. Как правило те, кого он ставит на ноги – приходят один-два раза в течение первого месяца, благодарят и дарят что-нибудь, а потом возвращаются к жизни. И это правильно. Хосок считает, что так и должно быть. Люди, которых вылечили, должны забыть дорогу в больницу и больше никогда сюда не попадать. С них хватит. С одного пациента Хосока не хватило и не хватает. Он приходит чаще, чем другие. Сначала – несколько раз в неделю, потом почти каждый день, когда у него получается. Ему удалось выяснить график работы своего чудесного доктора, и он приносит ему угощения к чаю из местной пекарни, коробочки с кимчи и прочими деликатесами. - Это от моей мамы, - говорит он и прячет глаза. Но Хосок знает, что он сирота и живет один. А значит, готовит все сам, просто не хочет ставить хёна в неловкое положение. Хоупу неудобно. На сделанное добро ему отвечают массой, явно то превышающее. И Хосоку нечем ответить, кроме как приглашением покушать вместе. Разговоры крутятся вокруг медицины и всего того, что интересно Хосоку. Впервые он наталкивается на того, кто слушает его разинув рот и даже переспрашивает там, где особенно сложно. Слово за слово и выясняется, что Пак Чимин – неунывающий парнишка без семьи, но с хорошими друзьями, работающий в автомобильной мастерской и любящий скорость. Ему нравятся альтернативный рок, осенний рассвет и доброта в людях, клубничный дайкири и танцы пылинок на свету, когда он молится в храме. Он мечтает купить настоящие тимберленды и наушники «Beats». Он свято верит в то, что люди рождены неслучайно и каждому даются только те испытания, которые он может осилить. Чимин носит серебряный крестик на груди и имеет по две дырки в каждом ухе, заливисто смеется и реагирует на каждую интонацию и изменение в окружающем мире, как волновой эхолокатор. Он сочувствует каждому больному, и Хосок уже не считает, сколько раз замечал, что глаза младшего на мокром месте. Между ними практически сразу же и незаметно завязывается узел дружбы. Чимин с таким трепетом отзывается о призвании Хосока, что тот начинает обращать внимание на свою улыбку в отражении зеркала по утрам. Ему больше не хочется ее прятать. Он доносит себя до больницы, надевает халат и идет по делам. А потом чувствует, что ему тоскливо. Потому что Чимин не приходит и не приходит, даже не звонит. Когда он появляется спустя несколько дней, сначала кажется немного омраченным, а потом улыбается так же радушно и тепло. И на душе у Хоупа славно, все сразу встает на свои места. Когда-то они идут гулять вместе, просто бродят по городу, потому что у Чимина не так много денег. Он отдает половину на благотворительность, живет в общежитии рядом с шумной и пропахшей мазутом мастерской. И Хоупи спрашивает его: разве так не надоело, не хочется ли двинуться дальше и заняться чем-то другим? - Я люблю механизмы, мне нравится копаться в них и пачкать руки, нравится запах бензина и шум двигателя. Понимаешь? А потом, у меня это здорово получается. Так зачем мне искать что-то иное? Люди часто ставят слишком высокие планки и делают не то, что хотят. Так разве оттого они счастливее, что денег в кармане больше? Чимин до того простой и милый, что Хосок на его фоне чувствует себя зачерствевшей горбушкой хлеба, завалявшейся с прошлого года. Они сидят на холме в парке и дышат летним прогретым до сладости воздухом. Просто так разглядывают окрестности и слушают шелест листвы. Чи может поймать бабочку руками, потом осторожно раскрыть ладони – и цветное насекомое с узорами на крылышках останется на несколько значительных секунд. Потом она улетает, а Чимин провожает ее мечтательным взглядом. - Красиво все-таки, да? – и он вздыхает, рассматривая молочные клубы облаков на июльском ярком небе. – Я бы тоже хотел летать. - И что бы ты сделал, если бы умел? – спрашивает Хоупи. - Я бы полетел к Богу и попросил бы его вернуться. Хосоку показалось, что в его горле начал собираться слезный ком. Не может быть. И они помолчали немного. - Но ты ведь верующий, Чимин-а? – вздыхает Хосок, вытягивая шею. - Да. Я хожу в церковь каждое воскресенье. Но Бога там нет, конечно, - чуть грустным голосом сообщает Чи и проводит ладошкой по траве. - Я могу молиться где угодно, хоть здесь. Дело не в камнях и святынях, знаешь? Дело вот в чем, - и он прикладывает руку к сердцу. – Я люблю жизнь. И я верю в то, что она не дает мне того, чего я не заслуживаю. Глупо, что так часто рискую. Вот попал в серьезную аварию и понял, что нельзя быть таким гордым и самонадеянным. Мне ведь хён с работы говорил, что надо сменить тормозные колодки, а я махал рукой, надеясь на Ангела-Хранителя. Он меня спас и познакомил с тобой. Это здорово – иметь друга, который несет с собой надежду. И Пак рассмеялся. Кажется, нет ничего, что может утопить его жизнелюбие. Он как вечный огонек. Хосок узнает в нем себя прежнего. В один из воскресных рассветов Хосок решает, что тоже хочет посмотреть на пылинки, танцующие на свету. Он идет в храм. И там, у алтаря, застает Чимина на коленях перед статуей Девы Марии. По-утреннему тихо и все еще ни души. Желтовато-розовые лучи полосуют чистую плитку и ложатся на темное дерево скамей. Хосок тихонько присаживается на заднем ряду и рассматривает фрески, лепнину на потолке и узоры у оконных рам. Здесь явно спокойнее, чем во внешнем мире. Так тихо, что Хоуп может услышать касание листьев дерева о стекло окна слева. Чимин молится проникновенно и осторожно, держа крестик между ладоней на солнечном сплетении и чуть склонив голову. Хосок ничего не слышит отсюда, он просто удивляется тому, насколько гармонично Чим смотрится среди всего пышного церковного убранства, привносит гармонию. Наверняка ему бы пошла ряса священника и роль настоящего спасителя людских душ. И Хосок теперь видит, чем он прошлый отличается от Чимина. Чи и не знает о том, что он несет с собой добро, он не распинается и не бежит на поиски тех, кому нужна помощь. К нему приходят сами. И приходя – получают все его внимание и заботу. Он ни разу не хвалился тем, что обладает чистым сердцем, мягким характером и всепрощающей душой, смирением и большой силой воли, кротостью и умением слушать. Скромность красит человека. И если так, то Чимин красив необычайно той настоящей первородной красотой, что способна исцелять других. Ему для этого нужно всего-то – жить. Для Хосока, который привык доверять инструментам и теории, такая терапия без хирургического вмешательства лишь поначалу казалась бесполезной. Позже он почувствовал, в чем сила. Таких, как Чимин, Хоуп еще не встречал. Он хоть и большой ребенок, но рассуждает здраво и по-взрослому, в нем нет таких страхов и недоверия к себе, как в Тэхёне. Он ничего не скрывает, откровенен и все время улыбается. Может быть, за этой улыбкой и лежала большая печаль, но Хоуп уверен, что Чимин победил ее. Мать бросила Чи сразу после рождения, он даже никогда не знал своих родителей. И он не пытается их найти, говоря, что благодаря церковному приюту стал собой. И раз так сложилось, то пусть так оно и будет. Хоуп вышел из храма раньше, чем Чимин закончил молитву. Однако не ушел совсем. Он остался для того, чтобы посмотреть за тем, как озорно Чим играет с детьми из своего приюта, как катает карапузов на спине и плечах, водит с ними хоровод и прыгает через скакалку под аплодисменты, лучше девчонок играет в «резиночки», ловчее мальчишек подтягивается на турнике и уклоняется от мяча. И улыбается так ярко, что внутри все наполняется блаженной радостью. Возвращаясь домой, Хоупи отмечает про себя, что еще никогда не видел таких прекрасных блестящих пылинок на свету, как сегодня. *** В свой выходной Чимин сидит в кабинете Хосока как у себя дома, ест печенье и увлеченно смотрит дораму на его ноутбуке, переживает, ругается на героев и в конце концов плачет, когда те расстаются. Тогда вернувшемся на перерыв Хоупу летит вопрос огромной пулей в лоб: - Ты когда-нибудь любил, Хосок хён? Хоупа передергивает. - Допустим, - уклончиво отвечает он. - Это прекрасное чувство, - выдыхает Чим и прикрывает глаза, смакуя фразу. – Вот само по себе прекрасное, согласись. - Соглашаюсь, - улыбается Хоупи и настраивает на кофеварке порцию макиато. – Ты ел? - Ел, конечно. Что тут еще делать-то? – говорит Чи и смеется. Чисто так, ровно и заразно до того, что Хосок начинает смеяться сам. – Так ты мне скажи, каково по-твоему – любить? - Как пить кофе макиато, - хмыкнув, отвечает Хоупи. – Сначала ты довольствуешься сладкой пенкой из сливок, потом пьешь ощутимое на вкус молоко, а дальше сплошная горечь эспрессо. - О, как вывернулся! – хвалит Чимин и хлопает. – Значит, все-таки влюблялся. - Ты, выходит, тоже? – подлавливает Хоуп и садится в кресло у окна, вытягивает ноги на пуфик. - Да как тебе сказать, - замялся Чи, краснея, и поморщился. - Была одна девушка, которая мне нравилась, но она из тех, кто не может похвастаться верностью. Иными словами, у нас не срослось из-за ее неуемных желаний. Я хотел душевных разговоров, а она совала мне руки в штаны… Хоуп поперхнулся и громко откашлялся. - А что? Так и было, - оправдывается Пак. – Мы только останемся наедине, а она сразу приставать начинает… - Подай печенье, будь добр, - просит Хосок и тут же принимает опустевшую наполовину пачку. – Спасибо. - Ну а твоя история? – Чи склоняет голову и строит забавную мордашку. - Она довольно нетипичная и экзотическая для твоих чувствительных ушей. - Пожалуйста, хён, - Чимин дует щеки, и Хосок сдается. - Ладно… Он рассказывает вкратце, пропуская кучу пунктов осадочных страданий. Но после Чимин сидит, смаргивая слезы, и как-то отчаянно и тяжело вздыхает сразу за двоих. - Но как же так? – Чимин по описанию видит Тэхёна, такого замечательного и рыжего, яркого и веселого, иногда очень грустного, иногда еще хуже. Но в целом он хорошо представляет его рядом с Хоупом. – Неужели ты вот так пришел и сказал, что больше не любишь? Хоуп отставит чашку и едва не приоткрыл рот от изумления. Чимина не волновало, что герои истории – парни. Чимина волновало то, почему они все-таки разошлись. Поразительное нечто сковало Хосоку язык. - Да, так и сказал. - Ну и дурак, - бурчит Чимин и пожимает плечами. – Не понимаю. - То есть? - Ты не можешь в один момент взять и разлюбить человека! – рассуждает Чимин. - Это все равно что захотеть отключить сердце на часик. Только тут вообще – на всю жизнь. Как ты мог так поступить, о чем ты думал? - Чимин-а, ты так возмущаешься, что мне стыдно становится, - признается Хоуп, потупив взгляд. – Прекрати наезды на старших. - А я не наезжаю. Я просто не понимаю, как вы не цените то, что так прекрасно и неповторимо. - У тебя в этом нет опыта, я правильно понимаю? – Хосок знает, о чем говорит. – А у меня он имеется. Я не сказал, что разлюбил так просто, ведь я не могу описать чувства, под них терминов в лексике не отыщешь. Я сделал так, чтобы мы с Тэхёном были счастливы по отдельности. У него есть человек, с которым он таковым станет, даже если не сразу. - А у тебя кто есть? – сочувственно тянет Чимин. – А на самом деле, что ты чувствуешь? - У меня пока что есть я и мой хороший друг Чимин-ни, - добродушно улыбаясь, отвечает Хоупи. – Что я чувствую? Жалею только о том, в какой форме мы расстались. Но я написал Тэхёну письмо с извинениями, потому что пока не готов изложить в устной форме. - Понятно. – Чимин недолго изучает жилки растения в горшке на подоконнике, а потом говорит: - Теперь, когда ты отпустил его так – больше ни на что не претендуй, Хосок хён. И в голосе слышно почти обвинение, которое Хоупи нечем парировать. - Считаешь меня виноватым? - Сам себя таковым считаешь, раз спрашиваешь, хён, - утверждает Чимин. – Глупо лишь то, что написал письмо. Потому что «уходя – уходи». А ты закинул невод и обнадежил. Извинись перед ним как-нибудь нормально, с глазу на глаз. И если ты действительно готов отпустить и сказать прощай – то это будет несложно. Подумай: его ли ты боишься? С этого разговора прошла почти неделя, но Хосок помнит его дословно. И пока он не готов ни к каким встречам. Особенно с Тэхёном. При одной мысли в подсознании рождается опасность внезапного падения в одну и ту же бездну, причем Хосок боится, что снова этого не заметит. А между тем, обезболивающее по имени Чимин внушает уверенность в том, что Хоуп не потерян окончательно. И желание зацепиться за возрождающееся внутреннее начало выводит Хосока на открытую поляну, где он может заново осмотреться и понять, куда держать путь. - Эй, хён? Не спишь? – Они снова сидят под полюбившимся кленом, и Хосок греет спину о теплую кору, качает головой, прикрыв глаза. – Знаешь, чего я хочу? - Ну и? – лениво протягивает Хосок. - Построить и открыть музыкальную школу для детей из приюта. Они занимаются хором, конечно, но это не то. Я хочу настоящую, полноценную, чтобы от нашего храма была, и чтобы там могли заниматься любые детки. - Звучит замечательно, - радуется Хоупи. – Но на это нужно много средств, Чимин-а. А еще можно подать заявку в местное управление… - Знаю. Много чего нужно, - кивает Чим. - Но это что-то вроде одной мечты, которую я хочу достичь. Слушай, а у тебя есть знакомые музыканты? Притворяясь спящим, Хоуп мысленно усаживается на электрический стул, одновременно завязывая петлю на шее. Есть хотя бы одна нить в настоящем, которая не будет тянуть его назад? - Вот ведь соня, - ворчит Чимин, поправляя хёну челку. – А я тут вспомнил кое-что. Матушка-настоятельница однажды говорила мне: «Выжженное поле может никогда не зазеленеть, а выцветшие небеса совершенно точно не станут голубыми. И только утерянную надежду в душе можно возродить». Хосок прекрасно слышит, но не подает признаков бодрости. Признаться, он уже чувствует себя наполовину возрожденным.