Our way.

Ólafur Arnalds feat. Arnor Dan – A Stutter

После удачной сдачи экзаменов Тэхён вернулся домой почти без сил, бесконечно утомленный, но все-таки радостный. Дорога из Сеула до их дома занимает достаточно времени, чтобы замотаться в край, но оно того стоит. Юнги по телефону уже выразил гордость за старания Тэ. Тот же поел, сварил себе макиато и, закутавшись в плед, сел читать сборник рассказов Кафки. Ему категорически лень браться за ужин, поэтому он подумал, что это ничего, если они с Юнги закажут вечером еду на дом. Обычно Чонгук не звонит по будням. Но, наверное, у него выдалась дыра в расписании. И, действительно, он сидит в общежитии с группой и смотрит телевизор. Говорит, что скучает и безумно устает. - Слушай, включи-ка SBS, - вдруг серьезно просит Чонгук. - Там же сейчас новости, - оглядываясь на часы, вздыхает Тэхён, но все равно щелкает пультом. Диктор сообщает о тревожном, на экране липко-грязная масса талого снега и металла. – И что здесь такое? Авария? - Тэ… Дай бог, чтобы я ошибся, но того парня, о котором ты рассказывал, случайно не Пак Чимин зовут? Долгая и страшная пауза. Тэ внимательно смотрит репортаж и чувствует, как холодеет спина, затем разрывает от частых вздохов диафрагму. Когда так неожиданно сваливается чужая беда на плечи, которая как-никак, но имеет к тебе отношение, хочется спрятаться в углу и отрицать. Потому что нет. Не бывает, чтобы так резко ставилась точка в большом предложении. В углу экрана маленькая фотография миловидного парнишки, ровесника Тэхёна. Корреспондент с места событий вещает, что в результате столкновения с фурой, погиб мотоциклист, он нарушил правила, пересек сплошную и вылетел на встречную полосу. Первая мысль, которая долбится о черепную коробку: «Хосок». Несмотря ни на что. Просто – Хосок. Что с ним есть или будет. - Чонгук, это он… - Тэхён говорит низко и тихо, цепенеет. - Что делать? - О боже мой, - вздыхает Гукки, убегает прочь из гостиной, где разговаривают одногруппники. - Думаю, Хосок либо уже знает, либо ему сообщили. Тэхён, ты только не подрывайся с места, хорошо? Позвони Юнги, не накручивай себя. Я попытаюсь отпроситься у менеджера… Вообще-то, это мало касается Тэхёна, если подумать. Но он чувствует только, как минута за минутой начинает сходить с ума. Ему кажется, что за все это время у Хоупи с Чимином могло получиться создать крепкий и многообещающий союз. И если теперь он так безжалостно разорван, то Тэ именно тот, кто указал на его создание. Ему так кажется поначалу, потому что нет времени разбирать по элементам. Немного чувства вины неплохо глушится успокаивающим. И только потом Ви решается позвонить Юнги, сообщить ему нелогичной скороговоркой о том, как легко и просто заканчивается человеческая жизнь. Юнги все равно улавливает смысл, он потрясен и как-то не сразу верит, будто еще надеется, что Тэ ослышался. Но он уверенно повторяет одно и то же. Шуга отступает от окна и садится в кресло, потерянный и сломленный. Только вчера он видел этого живого и веселого паренька, говорил ему о том, как идут успехи с выбором места для музыкальной школы. Чим не разбирается в экономических вопросах, поэтому приходил только для того, чтобы подбодрить Юнги, что-нибудь рассказать и выслушать хёна. Он автоматически превратился в младшего братишку, которому Юнги всегда был рад. Не может быть, чтобы эта вечная улыбка исчезла с планеты Земля. Что тогда за треклятый смысл кроется в жизни, если ее так рано покидают самые добрые и светлые люди? У Шуги проходит шок. И на первую полосу выходит состояние Тэхёна. Как-то уж так вышло, что у них одно цепляется за другое по принципу домино. Здесь нет места прошлым обидам, завязкам и войнам. В беде едины все. *** Не может быть. Но это так. Мир в размытых красках, холодный, вылизанный до отвратительной чистоты. Не видно ничего, кроме кромешной белизны плитки под ногами. Уже отсюда несет формалином. Хоуп сидит бездвижно на стуле у входа в морг, он не может стоять, потому что падает. Не ожидал, что так заденет и размажет в пыль. Знакомый патологоанатом трясет его за руку, кивает на полицейских и сует в руки стакан с водой и таблетку оксазепама. - Хосок, ты должен опознать тело. Эти ребята ждут. Настоятельница из приюта сейчас в отъезде. Ты тут единственный в зоне доступа, им протокол составлять нужно. Но Хосок вообще не понимает, что от него хотят. Он бежал сюда сломя голову по странному отрывку куска из новостей, по растерянному взгляду медсестры, что была на вызове в злополучной «Скорой». И вот он здесь уже десять минут по факту и долгую вечность по собственным ощущениям. Так, какое тело? Чье? Зачем… Нет. Здесь нигде нет правды. Похоже на сон, на чью угодно иллюзию, но реальности не осталось вовсе. Поэтому не верится. Такое ощущение, что Хоуп оступился и упал со скалы, размозжил себе голову о камни. Он берет телефон и набирает номер. Хорошо знакомая песня раздается по правую сторону из полиэтиленового пакета, который держит один из полицейских. Телефон с разбитым экраном смотрит прямо на Хосока, мигает его же именем. И только теперь Хоупи сталкивается с тем, что называется шоком. Он начинает верить, выстраивает цепь вероятно происшедшей катастрофы и складывает мозаику, в которой все равно зияет дыра. Там больше нет Чимина. И чтобы обнаружить его, Хоуп на полусогнутых ногах идет внутрь просторного кабинета, натягивает маску и перчатки. Он ждет, пока ослепительно белая простыня слетит ниже и покажет синевато-бледное лицо в ссадинах, изуродованное красной сетью полотно некогда безупречного чистого тела. Страшнее Хосок никогда ничего не видел. И может ли быть что-то страшнее, он понятия не имеет. Со смертью в своей практике он сталкивался всего несколько раз, но никогда она еще не пересчитывала ему косточки и не скручивала жертвой утраты. Безропотное пустое тело, которому уже ничего не скажешь, никогда ничего не изменишь по отношению к нему и не исправишь. Не будет ни смеха, ни нежного голоса, не будет «привет, хён», но не было и «прощай». Так внезапно уходить нельзя. Невозможно было предугадать и предупредить, совершенно неясно, почему Чимин выскочил на встречную и нарушил правила. Его последний звонок закончился словами: «Я скоро буду». Хоуп до крови закусывает губу, вспоминая тот озорной тембр. И вот Чимин лежит здесь, холодный и мертвый, застывшим изваянием. Позволил себе бросить все – мечты, веру, любовь. Как он посмел?! Хосок долго всматривается в утраченное для улыбок лицо, проводит пальцами по невозможно коротким сейчас волосам, набирается сил, чтобы отослать полицейских с подтверждением. - Да, это Пак Чимин. Как только они уходят, Хоуп смаргивает несколько слез и надрывно вздыхает, кроша легкие в клочья. Он будто пытается одним вздохом избавиться от всего, что связано с Чимином, но не получается. И на ногах стоять можно едва ли. Хоупи переводит несчастный взгляд на патологоанатома, тот почесывает бороду и кивает в сторону блестящего подноса с каким-то предметом. - С него снял, но этим пронырам не отдал, - спокойно и деловито говорит он. – Он ведь католик у нас. Наверное, отдам матушке, когда приедет, пусть с ним хоронят. Эх, жаль молодых, только жить начинают. Неужели туда самых чистых первыми забирают? А впрочем, какая мне разница… Там крестик Чимина. - Ты все-таки полетел к Богу, да? – Хоуп всхлипывает и вздрагивает от холода, пронизывающих плечи льдин. – Но ты слишком многого не доделал, Чимин-а. – Осмысленное молчание. - Я должен был тебя уберечь. Чон безгранично зол на атрибуты, небеса и истину. Хосок – доктор и его удел спасать реально, здесь и сейчас. Но он не успел и не смог ничего сделать. Куда смотрел Бог? Проморгал? Очень тяжело. Успокоительное начало действовать, но Хосоку тяжело. Дышать, говорить, размышлять. Он подозревает, что так явно нечестно и слышит, как привычный мир снова перетасовывает карты, вышвыривая прочь устоявшиеся комбинации. Чимин, который мог стать его солнцем, покинул ведомые пределы мира. При желании можно обвинить себя, но у Хоупа слишком трезвый разум, хоть и чувства на данный момент одерживают победу, замыкают кандалы на конечностях. Чимина снова накрывают. Хосок сдирает перчатки, маску и плетется на выход, прижимая к груди руки, чтобы внутренности случайно не взорвались от сердечного давления. Сильная привязанность. В ней могло зародиться нечто большее. Не успело. И Хоуп так и не успел сказать, что «все может быть». Они хотели встретить День Рождения Хосока, что состоится через неделю, где-нибудь загородом. Хоупу теперь плевать на праздники. Он выходит на крышу больницы, чтобы вдохнуть свежего воздуха, посмотреть в воронку черного неба, высмотреть в огоньках внизу хотя бы намек на свое существование. Оно под его ногами, в палатах, в глазах пациентов и их чаяниях. Ничего не закончилось. Хосок потрясен, выпотрошен до последней эмоции, но жив. Сейчас он это чувствует особенно ярко, поэтому дышит часто, примеряет к земле собственные пальцы, ими сейчас можно хватать машины на парковке, давить фонари и людей на дороге. Слезы закончились, боль притупилась. Психика не даст окончательно свихнуться, работа снова поможет встать на ноги. Хосок действительно в это верит. Да и Чимину бы не понравилось, если бы он сдался в плен депрессии. Ее вряд ли можно избежать, но вероятно ослабить симптомы. Просто для этого Хоупу понадобится рядом хоть кто-то теплый. *** Спешка – не лучшее подспорье. Последнее, что помнил Чимин: невозможно яркая вспышка света и мощный гудок встречного грузовика. Затем он видел много крови и гнутых деталей, как его тряпочное тело подхватывают врачи и увозят. Чимин видел со стороны, как его пытаются спасти, а потом салон «Скорой» настиг тонкий пронзительный звук. Остановка. Конечная. Он принял тишину в своей груди с должным смирением и не пытался бороться, потому что шансы выжить и так были ничтожны. Так невыносимо жаль оставлять Хоупи хёна и детишек из приюта, так жаль, что не получится прогуляться еще разок по любимому парку и посидеть под кленом, послушать музыку, купить наушники и ту модную обувь, снова поковыряться в механизмах… Жаль и одновременно – нет. Хосок плачет, но до него никак нельзя дотронуться. - Ты все-таки полетел к Богу, да? Но ты слишком многого не доделал, Чимин-а. - Я знаю. Иногда мы и не должны доделывать сами. – Чимин кладет руки на плечи Хосока, те проваливаются сквозь. - Я должен был тебя уберечь. - Никто не может знать, что случится завтра. Все мы ходим под одним небом. Прости, Хоупи хён. Чимин отходит назад, оборачивается и видит длинную дорогу в светло-голубой дымке. Пока ему неизвестно, что ждет где-то там, но он искренне верит, что сможет помогать Хосоку. Последний луч. Чимин улыбается и делает шаг вперед. На этой Земле это его последний шаг. *** В коридоре лицо Хосока уже не выражает ровным счетом ничего, он пытается найти свой кабинет, наталкивается на медсестру, та сообщает ему, когда состоятся похороны Чимина. Числа для Хоупа сейчас мало что значат, он кивает и видит вдалеке что-то нереальное. Поверить в то, что перед ним не один друг, а сразу несколько - вообще немыслимо. Юнги, Чонгук и Джин с обеспокоенными скорбными лицами обступают Хосока и, по очереди обнимая, выражают соболезнования, просят держаться. Хоуп часто моргает, вяло высвобождается и замечает, наконец, стоящего поодаль Тэхёна. Его мистер Андерсен вот-вот готов расплакаться, он отражает все то, для чего у Хоупа не осталось сил. Тэ смотрит на Юнги, тот кивает и тогда он решается обнять Хосока, чтобы тот вдруг не исчез, как тогда во сне. - Мне очень жаль… - выдыхает Тэхён, с такой отдачей, словно извиняется за то, что указал когда-то в сторону Чимина. Им всем очень жаль, искренне и до слез. Мужчины не плачут и, конечно, здесь нет места рыданиям: Гукки жмется теснее к Джину, Юнги стоит с опущенной головой. В коридоре слишком тихо. И кого-то сильно не хватает. Вкус утраты солон и одновременно безвкусен. Тэхёну кажется, что он слышит, как по венам Хосока бежит стужа, страхи и наверняка успокоительное. Они не должны были видеться, то был негласный закон, преступать который Тэ поклялся только в самом крайнем случае. Такой наступил, пал занавесом на их сцену и все разгромил. - Спасибо, что приехали. – Хоуп оглядывает всех, он на самом деле им неописуемо благодарен. – Чонгук, сто лет тебя не видел вживую, ты действительно красавец и большой молодец. Джин, здорово, что ты по-прежнему его оберегаешь. Юнги-я, мы с тобой в последнее время плохо общались, но ты извини меня за все. Тэхён-а… - Хосок растерялся. – Тебе особенно спасибо. Я не думал, что мы когда-либо еще увидимся. - О чем ты говоришь? – удивляется тот, округляя испуганные глаза. - Сейчас не время для таких слов, хён. Для чего оно тогда? Чтобы скорбеть, сожалеть, полосовать нарезкой на части? Хоуп не представляет, что делать и о чем разговаривать с теми, кого не видел так давно. Но то, что они здесь – радует, пока без внешних проявлений, но присутствие понимающих людей явно облегчает ситуацию. Поддержка – именно то, без чего Хосок сейчас попросту заржавеет. *** Кругом черное и бесцветное. Церковное кладбище серое, испещренное пятнами надгробных плит. Ветер качает деревья и с неба летит жалкое подобие снега. Разбалованная непогодой земля немного мерзлая и хрустит инеем под ногами. Здесь всегда тихо и таинственно печально, всегда хочется задуматься и поплакать. Хосок более или менее просыпается, когда похороны оканчиваются и рука Тэхёна дергает его за запястье. Тут же обнаруживаются сухие собственные веки и спрятанные под шляпой тэхёновы рыжие волосы. - Хосок, пойдем. Все закончилось. Люди разбредаются в стороны. Сейчас плита с именем Чимина останется в гордом одиночестве. Это вообще все, что от него здесь остается. Новый поток вымученных чувств – и Хосок прячет лицо на плече Тэхёна, тот машет Юнги, который стоит поодаль, мол, поезжай. Юнги пожимает плечами и уходит вслед за Чонгуком и Джином, что ждут впереди. Пока Хоуп выплакивает долго сдерживаемую боль, Тэ поглаживает его по спине. Он уже догадывается, что любви здесь так и не разродилось, зато умерла большая дружба. Второго такого Чимина нет нигде. Но он остается в памяти и даже не представляет, как многое успел сотворить и сколько принес добра. Тэ смотрит в обрюзгшее сизое небо и смаргивает с ресниц снежинки, глубоко вздыхает. С его губ слетает невнятное: - Я скучал, хён. И Хосок, подняв на него глаза, видит тому прямое доказательство. Но понятия не имеет, хорошо это или плохо.