Our way.

Sol Seppy – Enter One

Тэ почти не проводит времени дома. Потому что без Юнги там невозможно находиться. Он – куда ни взгляни и что ни сделай, он во всем и везде. И хуже только осознание того, что их совместная жизнь сможет наладиться еще нескоро. Он напрочь отказывается возвращаться домой, хотя Хосок разрешил ему домашний режим при условии, что рядом будет его ассистент и сиделка с медицинским образованием. Но нет, Шуга уперся руками и ногами, показав просителям на выход. - Я остаюсь здесь, - сказал он, и Тэхён, фыркнув, выказал ответное решение – жить в больнице. – Ну и живи, мне-то что? Шуга снова улыбается, хитрит и много шутит. У Тэ нет ни сил, ни желания на него злиться или обижаться. - Полагаю, что встать на ноги он сможет не раньше, чем месяца через три, - задумчиво отвечает Хосок и кивает самому себе. – Да. Это по хорошим прогнозам. Но у Хоупа есть еще и нехорошие. К тому же, он знает что-то, о чем догадывается и сам Тэхён, а потому между ними возникает напряженное нечто, вонзающее колья в спины. Впрочем, на характер их повседневного общения это влияет мало. Главным образом потому, что Тэ больше не к кому идти: Джин и Чонгук беспросветно заняты и приходят сами, когда могут. Тэхён тоже много работает и берет дела своих клиентов в больницу, получает от Хоупа по шапке за разбросанные по столу бумаги и гору пластиковой посуды на подоконнике. - Ты совершенно не умеешь жить без присмотра. - Я просто увлекся, - оправдывается Тэ, натягивая улыбку. Он увлекается, чтобы не заострять внимание на коробящем душу страхе, который связан с прошлым и повторяется с такой дурной закономерностью. Но об этом только сухое молчание вместо слов и несуразных предположений. Тэхён часто вспоминает отца в эти дни, и тот даже снится ему разок-другой, извиняясь и протягивая руки. Но Тэ бьет по ним и убегает. Помимо всего прочего, Тэхён тоскует по истинно человеческому теплу, выпрашивает у Хосока разрешения на то, чтобы спать хотя бы рядом с Юнги. Они могут только целоваться и держаться за руки, но это запоминается куда лучше, просачивается в самую глубину сознания и будоражит. Шуге очень жаль, что он не чувствует возбуждения и на все прикосновения Тэ реагирует однообразно и иногда даже фальшиво. Покалывает кожу и очень хочется сохранить ласку Тэхёна, сложить в миллион маленьких коробочек и спрятать под кожей. Юнги страшно, что за неимением близости Тэхён может отвернуться от него, больше не воспринимать как мужчину. Для Юнги это удар не только по самолюбию, но и по их нерушимому союзу. Он даже лежать пока может только на спине, ощущает себя бесформенным тюфяком. - Почему ты остаешься со мной? – спрашивает Шуга тоном, словно прицеливается для выстрела в упор. Тэ помалкивает, вдыхает запах кондиционера с ромашкой, которым пахнет постельное и пижама Юнги. Уже так привычно, словно они родились и выросли в этой палате, стали элементами ее несокрушимой композиции. Затем он целует Шугу в плечо и вздыхает. - Что за дурацкие вопросы? Шуга не знает, откуда они родом, такие волнения, но они явно не беспочвенны. - Вы ведь близки с Хосоком. Вы ведь друзья. - Ты сам разрешил мне жить в больнице, я стараюсь соответствовать, - ворчит Тэ. – Поедем домой. - Там моей инвалидной коляске не будет оправдания и не найдется нужного фона, - убеждает Шуга и морщится, представив себе, как Тэхён каждый день с ним мучается. - Просто скажи, что не хочешь, чтобы я за тобой ухаживал, - угадывает бывший рыжий. - Ты же слышал Хоупа – он отправит со мной еще двоих, как минимум. Он бы еще весь травмпункт ко мне приставил. - Я могу сойти за сиделку, если Хосок выключит выпендреж и обучит меня, - гнет линию Тэхён. – Но он считает, что раз я сорю в его кабинете, то в уходе за тобой у меня категорически нет шансов. Друг-сундук. Ты ведь тут скучаешь, пока я работаю, правда? И музыку писать не можешь. - Зато у меня полно текстов, - находится Юнги. Он подумывал о том, чтобы вернуться домой к Рождеству, но не уверен, что даст тому сбыться. – А музыку я пишу на ноутбуке. Развлечений хватает. - А дома – студия. - Ты сейчас играешь искусителя? - невесело смеется Шуга. – Мне здесь нормально, можешь не волноваться. - А мне нет. Я хочу заботиться о тебе, Юнги, - Тэ приподнимается на локте и преданно смотрит ему в глаза. – Я ведь уже не мальчишка, чтобы не понимать, что за мысли тебя гложут. Боишься стать для меня обузой. Ты терпеть не можешь, когда тебя считают меньше и слабее и всю жизнь доказываешь обратное. Но мне-то уже не надо, понимаешь? За эти семь лет, что я тебя знаю, только я был тем, кто крошечен и беспомощен. Для меня ты как был главной опорой, так ею и останешься, на двух ногах, трех или одной. Неважно. Он так искренно и горячо говорит, что у любого дрогнуло бы сердце, даже обложенное несколькими стенами. - Тонко намекаешь на то, что я не умею принимать помощь? – поражается Юнги и чувствует себя таким понятным и простым, каким и привык считать. Но никто не смел говорить ему этого в лицо. - Не намекаю – утверждаю. Юнги-я, поговори с Хосоком. Уже середина ноября, а мы слишком давно не были дома. Доверься мне, доверься. «Скажи еще что-нибудь…», - проносится в голове Юнги, но Тэ не говорит, а целует, прерывисто и нежно, потом сильнее, сминая губы, потом глубже и оставляя отпечатки пальцев на только недавно сросшихся ребрах, под самыми сосками. Тэхёну совершенно естественно желать большего, но вот Шуга начинает хрипеть от боли, и они останавливаются. Тэ падает на подушку и, не отпуская руки Юнги, лепечет о грядущей спокойной ночи. Здесь ему на удивление легко засыпается. У Юнги затекает шея из-за того, что он долго смотрит на спящего Тэхёна. Из-за волнений он снова похудел и похож на кукольную фигурку какого-нибудь безумного мастера, любящего четкие линии и густые тени. Если бы не Тэхён, у Юнги бы сейчас не было никаких колебаний. Он его сила, но он же и его слабость. Однако, Тэхён давно составляет часть жизни самого Юнги и ему совершенно не о чем жалеть. *** В конце ноября Юнги кутает непослушные ноги в плед и, надув щеки, мирится с тем, что его везет к дому не кто иной, как Тэхён. Хоупа удалось убедить. Он согласился не без нотаций и долгих медицинских наставлений, но все-таки приставил к дому женщину, свою хорошую знакомую, потому что: «Одному, Тэхён, будет очень сложно». И сначала Тэ, окрыленный жаждой победить чувствами все невзгоды, не вспоминает этих слов, не боится трудностей и держится молодцом. Он встает в семь утра, чтобы помочь сиделке с готовкой, вскоре будит Юнги, когда тому нужно принимать лекарства и пищу, он помогает ему с утренним туалетом, одевает его, трепеща над каждой пуговкой или шнурком. Потом они вместе делают зарядку, и Тэ видит, с каким остервенением Шуга пытается побороть отказывающиеся нормально функционировать ноги. Со стороны похоже, что Юнги ненавидит сам себя, но Тэхён не говорит ничего напрямую, только пытается помочь делом. Тэ постоянно рядом, бегает за таблетками и водой, наблюдает и во всем помогает Шуге, общается с ним, как будто ничего не случилось. Каждый вечер измеряет давление и отсылает сведения Хосоку. Как параноик проверяет помещения на сквозняки, чтобы ослабленный иммунитет Юнги не пропустил никакой заразы. Шуга заседает в студии и, занимаясь любимым делом, перестает зацикливаться на собственной малоподвижности, брюзжать и ругаться. Они гуляют у моря два раза в день, где-то около получаса, в два дня и шесть вечера. Расписание и режим, которому Тэ следует беспрекословно, наводит на Юнги тоску. Иногда в его глазах мольба: «Давай нарушим правила», но Ким не поддается соблазну. Тэхёну некогда работать, но иногда он закапывается в бумагах или читает, чтобы отвлечься и хоть как-то расслабиться. Хотя он и не считает свою деятельность напрягающей. Особенно в первый месяц, покуда хватает энтузиазма. Но где-то к концу февраля он заметно сдает позиции и начинает видеть больших слонов в самых маленьких мухах. Ему начинает казаться, что кругом одни лишь обязанности и долги, что Юнги стал каким-то суровым и бесчувственным, он закрывается в себе и гонит Тэхёна прочь, пропускает матерное и срывается за то, что у него не получается идти самому. Одним словом – весь мир против, ощущение полной заброшенности и безысходности. Мир вовне застывает ледяной фигурой, а внутри непроглядная темная пустошь. Хоуп приезжает с визитом и осмотром не на каждых выходных, что-то записывает в книжечку с кожаным переплетом, потом они с Тэ пьют чай на кухне и разговаривают до полуночи, уже по режиму уложив Юнги спать. Глядя на Тэхёна, Хосок чувствует, как внутри что-то разрывается с ощутимым треском. То ли они редко видятся, то ли снова с прежней силой просыпается давно лелеемое чувство. - Выглядишь измученным, - сочувствующе подмечает Хосок. - Как твой сон, Тэ? - Хорошо, хён, - поникши, отвечает он и решается сказать. – Почему-то… Почему-то мне не кажется, что Юнги становится лучше. - Прошло не так уж много времени. А здесь нет Иисуса, чтобы Юнги резко встал и побежал. Тэхён горько усмехается, сминая пальцами фантик от конфеты. - Да, конечно. Я понимаю. Но все-таки. Я надеялся, что после операции дела пойдут в гору. - Они и идут. Не все так сразу, эй. Чувствительность нервов восстановлена, я лично это проверил. Ты знаешь, что реабилитация после таких травм позвоночника, как у Юнги, может длиться и целый год? В некоторых случаях дольше. Все индивидуально. - Брат Ли Донёна встал за месяц, - зачем-то припоминает Тэхён, и Хосок успевает поперхнуться чаем. – Я не сравниваю, просто размышляю вслух. А что, если бы ты вдруг попробовал изучить записи отца и помочь Юнги? - Во-первых, случай брата Ли Донёна несколько иной. Там онкология плюс травма. Во-вторых, я и так сделал все возможное. - Да? – Тэхён смотрит испытующе, и Хоуп, теряясь, отводит глаза. Он рисковал и действовал на личное усмотрение. От этого закрадывается противное чувство, но нет сил признаться. - Да. Я все-таки не зря получил лицензию. - Тогда ладно. – Тэ зевает и смотрит на часы. – Уже поздно. Останешься? Я постелю в гостиной. И он снова позволяет Хосоку остаться, потому что в этом доме социальный карантин, разбавляемый иногда присутствием Чонгука или Джина. Здесь уже совсем не дом, потому что вместе с Юнги Тэ привез и дух больницы. Разве что изменились декорации. Он не думал, что будет так. Он представлял, что все будет иначе, и они справятся. Но у него не остается сил бороться, Тэ высыхает. Тэхён знает, что сегодня очередь сиделки дежурить у постели Юнги и все равно хочет подняться наверх, взбивает подушку для Хоупа и, пожелав спокойной ночи, разворачивается, чтобы уйти. Однако сегодня ему не удается. Не удается по максимально нулевым значениям. Хоуп хватает его за запястье и, резко притянув к себе, впивается в губы. Настолько неожиданно, что Тэхён не успевает ничего понять и не соображает вовремя, когда отпираться и пытаться оттолкнуть. Поцелуй обжигающий, возбуждающий, долгий. Тэ мычит, колотит Хоупа по груди, потом серьезнее, до боли, кусает его за губу и, ошалело дыша, отталкивает, смотрит в глаза. - Что ты… Что ты делаешь?! Тэхён видит последние строчки из письма, чувствует, что его не хватает Хосоку, и он нисколько не врал тогда. Время над ними не властно. Но обстоятельства - да. - А ты не знаешь? - Хоуп напирает. - Нет, Хосок, нет, - мотает головой Тэхён, удерживая его за плечи. Глаза на мокром месте, внутри жжение и тревога. – Я не могу. Ни за что. - Посмотри, как ты устал, Тэ. Посмотри, что с тобой делает эта жизнь и вечные заботы. Хоуп утешает, поглаживает, давит на больное, скальпелем надрезает нервы и трогает Тэхёна, поддавшись агонии страсти, такой безумной, что становится страшно. Тэ не может отрицать, что соскучился по ласке, он не может понять, что ему нужно, но отчетливо знает: так поступать нельзя, это как смертельная доза яда. Их всех убьет, непременно и очень скоро. - Всего одна ночь, Тэхён, - опаляющим шепотом молит Хоуп, опуская руки на его ягодицы. – Всего одна, я больше ни о чем не попрошу, и мы никогда об этом не заговорим. Позволь мне. Лучше мне, чем кому-нибудь другому. Он допускает мысль, что Тэ все-таки может покинуть пределы терпения и этого дома. Тэхёну жутко и стыдно, но просыпающееся желание никуда не уходит, придавливает тяжелой массой и дурманит голову. Его будто жалеют и хотят взять под крыло. Знакомое чувство, в котором нуждаешься. Но ведь он научился иначе, верно? Тут Хосок целует его в шею, срывает одежду и опрокидывает на диван. Разум уплывает под его прикосновениями. - Нет, не надо… - Уже ничего не выражающим бесцветным голосом. Тэхён насилует сам себя сквозь искаженную призму, смотрит как бы со стороны и думает, что не имеет к этому никакого отношения. Наверху спит Юнги. Он очень милый во сне. Но это третий этаж, оттуда ничего не слышно. Даже если Тэ будет стонать в голос. Тэхён впивается ногтями в плечи Хосока и оставляет вызывающе красные полукружья, он хочет быть пьяным в хлам или прибитым наркотиками, но только не совершать такого непростительного деяния на трезвую голову. Он уже знает, что никогда себе не простит эту одну ночь. Вместо удовольствия – волна ужаса и ненависти к собственному нутру. Тэ глухо вскрикивает, потому что глубоко и больно после долгого воздержания. Хосок движется медленнее. Происходит химически опасная реакция, после которой золото обратится в пыль. «Почему в нашем доме, Тэхён? Зачем ты так поступаешь? Чем я такое заслужил? Тем, что не могу ходить? Ты просил довериться тебе и посмотри, что из этого вышло». И Тэ читает этот монолог в молчаливом лице воображаемого Юнги, кусает Хосока в шею и проклинает податливое тело, свою испорченность и ненадежность, слабость. А потом Хоуп слизывает с его скул соль, но уже не может остановиться... «Мир похож на огонь – то пламя полыхает, то тлеют угли». Тэхён сжег себя до основания, не оставив вообще ничего.