Our way.

Pol Solonar – Melancholy

"Любовь измеряется мерой прощения, привязанность - болью прощания"...(с) (В. Леви).

Хосок безмятежно спит рядом, по его щекам расчерчены желтоватые полоски с узорами тюли из окна. Он выпросил одну ночь, и она не вывернет его наизнанку. А если да, то не так сразу. Безмятежно до того момента, пока он не просыпается без Тэ и не осознает, что разрушил последнее, смел под чистую. Для Тэхёна утро превратило волнения в пятна на коже, уменьшило их значимость внутри и увеличило болью в пояснице. Он продрал глаза и первым же делом понял, что совершил глупость, сбился с пути и поддался искушению. Настолько просто он сделал подобный вывод, настолько легко прилепил на лоб клеймо подонка. Ему совестно и странно настолько, что тошнота исходит рвотой, заставляя уцепиться за края унитаза. Он не принимает себя такого, и организм отвечает подобающе. Бледный и немного ослабленный, он заходит на кухню за подносом, здоровается с сиделкой и поднимается на третий этаж на автомате, останавливается на лестничных площадках и давится воздухом. Половина восьмого утра: Юнги нужно принимать лекарства и пищу, а значит, ноги, вам стоит дойти во что бы то ни стало. Юнги уже без труда может садиться самостоятельно, он встречает Тэхёна приветливой улыбкой, и тут же она сползает с лица, как масляная краска с картины, угощенной растворителем. Тэ кажется, что он упадет сейчас на колени, выронив поднос и разбив дорогой сервиз на осколки. Юнги видит плохо скрываемые за воротником рубашки сине-алые следы, по мозгам ударяет гонг. - Что у тебя с шеей? – спрашивает Юнги строго, когда Тэ ставит стол-поднос и усаживается рядом, опустив голову. - Ничего, - отвечает тот сдержанно по слогам, точно вот-вот сквозь них потечет кровь. - Насекомые, наверное. Шуга всегда знал, что по жизни не может быть ни братьев, ни близких, ни тех, кто ляжет за тебя на рельсы, ни тех, кто за обещанное будет готов вырвать себе сердце. Потому что каждый живет так, как удобнее ему, как выгоднее для него, как приятнее. Юнги не собирается повышать голос или ругаться, указывать пальцем на того термита, который пробрался в их дом и сточил все под основание. Юнги следует беречь нервы. Завтрак со вкусом предательства, такой пресный, тихий, вдумчивый. Лучше не придумаешь. Такого разнообразия Шуга не познавал уже давно. Он прилежно съедает все до крошки, запивает таблетку и, промокнув губы салфеткой, говорит: «Спасибо». Наблюдает, как Тэхён поджимает губы и улавливает в воздухе едва ощутимый запах чужой-чужой кожи. Сейчас он скажет, как есть, потому что молчать и тянуть нет смысла. Чему быть, того не миновать. - Можешь передать тому насекомому, которое тебя укусило, чтобы больше не утруждало себя приездами в мой дом. Я имею достаточно средств, чтобы иметь лучшего доктора. Хотя, нет. Док он неплохой, а вот человек паршивый. Никак не думал, что он дойдет до того, чтобы трахаться с тобой прямо здесь. Тэхёна перекосило, он сильно закусывает губу и падает перед кроватью на колени, лепеча что-то о прощении. Ему так плохо, холодно и омерзительно, он чувствует себя грязным, ничтожным. Юнги только горько усмехается. Он догадывался, что это случится. И надеялся, что Тэ все-таки по-тихому сходит куда-нибудь налево, к кому-нибудь, кого Юнги никогда не знал. Но только не такой поворот, пусть он и был самым ожидаемым. Признаться, Шуга с трудом держит лицо. - Прости, Юнги, прости меня. Я не знаю, что на меня нашло, - Тэхён цепляется за его руку. - Это был секс, всего лишь секс, Тэхён-а, - холодно утешает Юнги. – Успокойся. Это ничего ровным счетом не поменяет в моем отношении к тебе. Но вот к Хосоку – да, скорее всего. - Я не хотел, правда… - продолжает Тэ. Юнги бы влепил ему знатную пощечину, чтобы вел себя нормально и без истерик, но не делает этого, потому что взвешивает решение. Трудное, стопудовое и самое что ни на есть жизнеутверждающее, переломное. Повод есть. Дверь открыта. Надо только добавить чуть больше обиды в слова. - Так вот, Тэ. Гони Хосока отсюда… - Да-да, я скажу, чтобы он… - Тэхён поднимается с колен, размазывает слезы по лицу, а потом слышит продолжение предложения и пошатывается. -…и иди за ним следом. Вон. Из. Моего. Дома. И Юнги замолкает, высекая губами сплошную линию. А Тэхён смотрит на него, хлопая глазами и шмыгая носом. Как будто послышалось в страшном сне. - Мне… уйти? Ты меня выгоняешь? – уточняет Тэ с придыханием. - Но как же… как же… Тогда Шуга делает последний эффектный жест: переворачивает стол-поднос. Звон и лязг ударившейся о паркет ложки. На лице Юнги не дрогнул ни один мускул, зато уже почти в кровь придавлена кожица на ладони правой руки, в которую он вонзил ногти. Тэ понимает однозначно. Не верит, не думает, не может оправдаться, но начинает медленно отступать назад. Потому что глаза Юнги, наполненные дикой болью, прожигают его насквозь. - Уходи.- С нарочитой бесстрастностью, перечеркивая все крест-накрест. И Тэ забывает обо всем на свете, он знает, что это заслуженно. Он сбегает вниз по лестнице, спотыкается и падает, сбивает пальцы на ноге и расшибает бровь до солено-липкого. Хосок где-то рядом, поднимает его, хлопочет… Но Тэ уже ничего неважно. И хотя падение с лестницы не насмерть, он как будто умер. Юнги слышит глухое падение внизу, содрогается и тушит волнение, как сигарету о кожу, стискивает зубы. Если бы он мог ходить, как раньше, тотчас бы сбежал вниз, поднял этого идиота и прижал бы к себе, сказав, что все прощает. Потому что он любит его, а не потому что поступок Тэхёна предсказуем и объясним, понятен, хотя и мерзок. Тем более, это ничего, если он, наконец, будет чуточку счастливее с Хосоком, перестанет быть привязанной к месту птичкой с воспаленным чувством долга. Шуге кажется, что Тэ с ним только из жалости, что снова путается. Ему нужно время вне стационарных условий, некая свобода или даже намек на нее. Пусть летит. Испаряется и больше не маячит перед глазами. Может быть, хватит храбрости его забыть. Недостойно отбирать у него лучшие годы жизни и лишать простых удовольствий. К тому же, Тэ ударился в заботу с фанатизмом, которого сам не успел обнаружить. Юнги принял меры, он поджидал подвоха от Хосока, как боец в окопе ждет нечаянного звука выстрела. И вот оно – случилось. Роковое и опустошающее. Юнги и не думал поначалу, что его так зажмет в тиски, точно снова переломаны ребра. После Тэхёна остается пропасть. Но Шуга выберется. Хотя ему и очень хочется прогнать сиделку, он не станет, потому что адекватно воспринимает реальность: да, один он явно не справится. Разум возвращает чувства на место, и Юнги застегивает эмоции на замок, затыкает уши наушниками, чтобы не слышать, как хлопнет входная дверь. *** Прострация пахнет квартирой Хосока. Тэ здесь впервые. Он сидит, поджав колени к подбородку, и пустым взглядом смотрит в одну точку уже бог знает, сколько времени. Возможно, он и дышит через раз, пытается совершить мысленный суицид и ни на что не реагирует, зарывшись глубоко в себе. Хосок не знает, что ему сказать и каким образом утешить. Но молчат они об одном. О том, что дико совестно и так печет язык, скребет где-то под легкими. И знают, что оба виноваты запредельно, вне объяснений. Полчаса назад они совершили побег в никуда. Тэ ничего не взял с собой, кроме куртки, ни единой вещи, даже телефон забыл и едва ли позволил обработать расшибленную бровь. - Тэхён? - Не надо. – И так на все попытки достучаться. Тэхён превращается в оболочку с огромными бездонными глазами скорби, с ничего не значащим голосом. Он выглядит страшно истощенным и убитым. Хоупу есть, в чем себя обвинить. Если бы он знал, чего будет стоить «одна ночь», он бы не сорвался и не позволил такого Тэхёну. Они сейчас выглядят жалкими. - Нам обоим снесло крышу, Тэ. Надо было просто поговорить. - Ты издеваешься, Хоуп?! – Тэхён впивается в него обезумевшим взглядом, леденяще-ненавистным. – Поговорить? После того, что мы сделали?! Лучше бы он убил меня, лучше бы просто выстрелил в голову, задушил, что угодно… Хосок полагал с хлипкой надеждой мазохиста, что Тэ будет обвинять его, накинется с долгой речью или даже ударит. Но тот сел в комнате и превратился в истукана, не желающего ничего слышать и слушать. Что ж, в конце концов, они пришли к результату, которого так страстно жаждали. Такой дорогой ценой, дьявольски отвратной. Им, пожалуй, ничто не мешает быть вместе кроме факта того, что им такой развязки уже не требуется. Тэ понимает это, вспоминает лицо Юнги и его слова, впервые обращенные настолько против него, что хочется кричать. Все обещания, слова и мысли превращаются в талую кашицу грязи и лжи. Тэхён не верит сам себе. Это не могло быть просто наваждением, такому бы он не поддался. Значит, причина и в нем тоже. Хосок не взял бы, не будь у него за что зацепиться. Хоуп надеялся выжить без Тэхёна, тот же надеялся, что покажет, каким правильным стал. Юнги верил в него, а он сделал непоправимое. И теоремы крошатся прахом, одна за другой. К рукам Тэхёна прилепляют стакан, пахнущий выдержанно горьким. - Пей, - кивает Хосок и делает глоток того же самого. И Тэ пьет, узнавая вкус добротного виски, хмелеет не сразу да и легче почти не становится. Он смотрит мимо Хоупа и припоминает их разговор. Нет, они ничего не стоят по одиночке. Вместе они все крушат и ломают, несутся какой-то адской колесницей и сносят все по пути. Такую любовь проще приравнять к одержимости. Ошибкой не будет. - Твоя личная жизнь никак не касается призвания… - бормочет Тэхён и усмехается со слезами на глазах. – Да-да. И мой мир, принадлежащий Юнги, я не собирался никого в него пускать. Так что же мы натворили, Хосок? Что же мы натворили… Хоуп напряженно молчит и вдруг пожимает плечами, не находя ответа. А, действительно, что они сделали такого, из ряда вон выходящего? Поддались страсти, плюнули Юнги в душу и потоптались по его доверию. Еще два стакана до дна. Хосок ударяется в философию и, наконец, многое становится понятным. Здесь отчетливо стала видна и давно забытая на Юнги обида, похороненное желание обладать Тэхёном, пережитое погребение гордости, утонувшие амбиции и просто осознание крушения перед превосходством Шуги. Все слилось воедино и нашло подходящий момент для того, чтобы выплеснуться вовне. В тот миг, когда угроза ослабла, а соперник стал для Хоупа легкой добычей. Конечно, неосознанно, но ответственности это не снимает и не делает картину проще. Он не только не может быть с Тэхёном, он еще и испортил его своей самонадеянностью, измял. - Я думал, мы сможем, - высказывается Хосок. – Сможем с тобой переступить через трудности вместе. Я хотел понять, что для тебя значу. Тэ отвечает действом. Он встает из-за стола. Хоуп провожает его взглядом, ничего не говорит ему и не останавливает даже тогда, когда тот идет в ванную, достает из шкафчика хорошо знакомый диазепам, глотает одну таблетку и исчезает в гостиной, впитываясь в диванную ткань. Тягучая бессмысленность закрывает рот Тэ на замок, он не разговаривает с Хоупом несколько дней, не выходит из дома и совершает однообразные действия, как робот, начиненный программой. В его лице отсутствует даже элементарный набор выражений, он изгнан Юнги и словно отключен им навсегда, а после деформирован нахлынувшей неизвестностью. Может показаться, будто он строит планы и постоянно о чем-то думает, озабоченно разбирает себя по полочкам. Но это не так. Тэхён чувствует такой груз вины, что на следующее утро после таблетки хочет выйти вниз прямо с балкона. Его безбожно тянет обратно к Юнги и нахождение рядом с Хосоком увеличивает вину вдвое, втрое и в десятки раз. А Хосок, оставляя его одного в квартире, чувствует, как становится тяжело и страшно. Оказывается, он не может дать ему ничего, кроме тела и тепла. Значит, когда-то сделанные выводы снова находят подтверждение в деталях. Тэхён всегда был прав, а Хоуп воспользовался и теперь не знает, что делать с чужим богатством, настолько малознакомым, что Хосок не узнает его совершенно. Тоскливо и жутко. У Тэхёна каждодневная прямая линия вместо стука сердца, он его не чувствует. И не может смотреть на Хоупа, словно обжигается, видит повод свалить на него ответственность. А надо винить себя и только. Нет. Нет. Хоуп не нужен ему, он не понимает его и не желает иметь с ним ничего общего. Хватило. Если бы Хоуп любил, он бы не кинулся в омут с головой, но то же относится и к Тэхёну по отношению к Юнги. Возможно, это действительно только минутная слабость... Прежде строгие принципы о справедливости терпят крах и размываются, подменяются новым, обретают новый смысл. На ситуацию, раньше вызывающую отвращение, смотришь несколько иначе, когда становишься ее эпицентром. Лучше бы Тэ умер той же ночью, одной и единственной в своем роде. И худо от мысли, что «мы достойны тех, кого выбираем». А Юнги, Юнги Тэхён не заслуживает, ни одного волоска с его головы. По крайней мере, пока. Он принимает у Хосока скромный подарок в виде телефона и использует только для того, что звонить сиделке и спрашивать, как там Шуга. Она говорит, что хорошо, тот старается, но только чуть хуже ест и почти все время уделяет музыке, не обращает внимания на друзей и товарищей, приезжающих его проведать. Тэ вздыхает и сползает вниз по стене, благодаря и умоляя не оставлять его одного надолго. Тэ не может вернуться домой, который больше не считает своим, он занимает у Хосока денег и покупает пару вещей на смену. Без документов и собственных средств, ключей, он превращается в пустую точку Сеула, которой нет ни на одной карте. Он отражается только в зеркалах и глазах Хоупа, который делается вдруг отстраненным и напуганным. Потому что он достиг того, чего так хотел, а теперь пришел к тому, что сбылось. Но он того не загадывал. Не загадывал умирающего и клеящегося к горизонтали Тэхёна, его дрожащих рук и пустых глаз, почти наркотической ломки без дозы понимания и приятия со стороны Юнги. Хосок боится встревать между ними. Через неделю курьер привозит Тэ спортивную сумку с некоторыми из его теплых и необходимых вещей, документы и телефон. Внутри записка, которую Тэ готов расцеловать, каждую аккуратно выведенную букву: «Ты кое-что забыл». Но Ким не смеет расценивать это как прощение и тем более, как приглашение обратно. У него нет повода переоценивать свою значимость. Проходит чуть больше трех недель мытарств и слабых попыток жить. Тэ скучает, из любопытства похищает из кармана Хосока маленький ключик, а затем находит в запертом шкафчике то, из-за чего теряется и покрывается испариной. Этот почерк он знает лучше, чем можно представить. Почерк отца. Его записи, папки. Его разработки и труды. Оцепенение. Тэхён получает доказательства прошлым домыслам. Хосок все-таки провернул рисковую операцию, но так и не сознался. Был так самонадеян? А что, если Юнги хуже только потому, что Хоуп решил блеснуть умом?! А что если и отец тогда не помог, а действительно навредил… Замешательство и каша в голове. Но чувства берут верх. Прошлое переворачивается купелью, и Тэ остается один на один с чудовищным мороком отца и Хоупа, людей, которые занимают одну и ту же важную нишу, совершают похожие поступки. Однако, оценивать их одинаково никак нельзя. Система ценностей Тэхёна проходит проверку, внутри щелкает старый механизм и крошится испариной на лбу. Вернувшись домой, Хоуп сталкивается с Тэ и понимает, что случилось нечто серьезное, накипевшее до звенящего воздуха. Потом в него летит папка, прямо в лицо, и бумажки разлетаются кучами в разные стороны. Хосок сдержанно молчит. - Я доверял тебе жизнь человека, который мне по-настоящему дорог, Хоупи, - выплевывает Тэхён, раздувая ноздри. Он разгневан и разочарован, готов придушить Хосока на месте. – Я, может быть, такая же слабохарактерная скотина, как и ты, но я бы никогда не подумал, что ты еще и настолько изворотлив. Как ты мог? Как ты мог сделать эту операцию и ничего мне не сказать?! Ты знаешь, как больно Юнги оттого, что он не может ходить нормально? Что, если ты все испортил, черт возьми, что если он из-за тебя вообще никогда не встанет?! Хоуп ничего не предпринимает и не говорит даже тогда, когда Тэ хватает его за грудки, а потом замахивается кулаком в скулу, валит на пол и бьет так сильно, как будто себя самого, ненавистного, осточертевшего, виноватого. Он стер костяшки в кровь, сделал из лица Хосока синевато-красное полотно, а тот даже не посмел его оттолкнуть или защититься, стал его боксерской грушей. Яростные всхлипы и однотонный звук ударов о плоть. Тэ замедляет скорость и сбавляет силу, не понимает, что творит, а потом замечает, ужасается и медленно отползает от Хосока, вымазывая лицо в его кровь дрожащими пальцами. Тихо, как в морге. Ровно десять секунд. - Прости, Тэхён-а… - опухшими и разбитыми губами выдыхает Хосок и в его глазах настоящий он, спрятанный и такой странно-трогательный, сломленный. – Прости, что так вышло. У них не было возможности не строить из себя виноватых и попросту поговорить о чувствах, которые во многом схожи. Хоупу тоже плохо, выходит? Тэхён жалостливо поднимает брови и округляет страшные глаза. Было бы куда лучше, если бы Хосок ответил ему, вдарил как следует. Тэ восстанавливает дыхание и не знает, что сказать. Он не простит. И себя тоже. Он прислоняется к стене и тупо смотрит в потолок, слушая тяжелое сопение разбитого носа Хоупа. На данный момент не жалко. Не хочется оказывать помощь, внутри остывающая ненависть. Кто-то должен был дать выход эмоциям. - Я не могу без него, Хоуп, - заключает Тэ. - Тогда возвращайся, - Хосок присаживается и стирает платком кровь, сплевывает и морщится. – Здорово же ты меня отделал, черт… - Как? Как мне смотреть ему в глаза? - Прошло уже достаточно времени. Да и к тому же, тебе больше некуда идти. – Хоуп как будто потерял не только лицо, но и способность держаться. - Нет ни одного места на этой планете, где бы тебя так ждали, Тэхён, как там, где Юнги. Немного благодарности в его взгляде, немного блеска. - Что насчет тебя? - Я вернусь в Токио, наверное, - еле шевелит губами Хосок. Тэ, наконец, чувствует сжимающееся сердце. - Разработки отца можешь забрать, они мне не нужны. Не думай, что я пользовался ими в корыстных целях. Ни разу, кроме случая Юнги. - Сожги их, - приказывает Тэ, мотая головой. – Мне все равно. Мне плевать, что ты хотел сделать. Если я не увижу, как Юнги ходит, я найду тебя в Токио и убью. Серьезно. - Это будет мило, - пытается улыбнуться Хосок и не верит Тэ, потому что тот никогда так не поступит. – Тебе грозит большой срок, одумайся. - Я сбегу. - От совести еще никто не сбегал. Посмотри на меня и на себя, - Хоуп берет его ладонь в свою, дует на ранки. – Мы сейчас здесь только потому, что так упорно боролись с гордыней. Я считал себя лучше тебя, а ты наоборот. - В итоге мы оба оказались дерьмом, - усмехается Тэхён, и Хоуп кивает. – Подожди здесь. Тэхён возвращается с аптечкой, влажным вполотенцем и сухим льдом, принимается отмывать кровь, обрабатывать ранки и клеить пластыри. Все происходит в полной тишине. Хосок наблюдает и не решается ее нарушить. Они больше не будут играть в жертву и доктора, больше не будут соревноваться или разрываться от недосказанности. Хоуп выдерживает паузу, чтобы четче ощутить привкус соли и додержать на языке правду, которую невозможно исказить. - Я не лгал, что люблю тебя, Тэхён. Тот потерянно улыбается и пожимает плечами. - Знаю, Хоуп, знаю. – Он сидит перед ним на коленях и принимает ответную помощь, тот смачивает костяшки перекисью и осторожно бинтует. Они как раненые зверьки, оторвавшиеся от погони. – И я тоже не лгал. Просто… - Просто? – Хоуп поднимает глаза с припухшим нижним веком на левом. Тэхён здоровой рукой касается его щеки. - Просто сейчас все уже не так. Хосок понимает буквально. Он предчувствовал, что это так. Еще там, в постели понял, что Тэхён ему больше не принадлежит ни одной своей частичкой. - То есть, это все? Мы уже столько раз прощались, Тэхён-а… - На этот раз мы оба с этим смиримся, Хосок. – Тэ обхватывает голову руками. - Мы понимаем, что нам нужно. Ты просил тебя никогда не прощать, но я простил. И прощаю навсегда. Хосок напряженно вздыхает и, кажется, смеется. Они дошли до крайнего положения, когда между смехом, слезами и прочим рвутся всякие грани. Это совсем невесело, поразительно печально. Когда ты молод и зелен, думается, что впереди целая вечность с радугой и безграничной влюбленностью, а затем приходит жизнь, опыт, ошибки, и тут становится очевидным другой разворот книги, когда понимаешь, что просто держал ее вверх ногами и поэтому путался. До какого-то определенного момента мы все словно не умеем читать написанное, специально выворачиваем и меняем порядок слов, как удобно. Тэ обнимает Хоупа и спрашивает как будто обо всем: - Больно? - Немного. – И это почти честно, потому что для большего Хоупу дано молчание. - Мне тоже, - признается Тэхён. - Знаешь, что сказал мне Юнги однажды, Тэ? – Хосок прислоняется к его щеке. – Жизнь умеет расставлять все по местам. Кажется, он тогда писал песню. Возможно, она была о вас. Тэхён знает, где его место.