Our way.

넬 [nell] – slip away

Почти целые сутки после ухода Тэхёна Шуга проводит в стенах студии. Он просто запирается там и на попытку сиделки ворваться внутрь, резко и надсадно выдыхает: «Оставьте меня!». Осколочное ранение, наверное, чувствуется приблизительно так же. То время, которое он посвятил Тэ не кажется потраченным впустую. И все равно – как Юнги не стремится его понять разумом, чувства словно подсохли, обуглились и стали рассыпаться. Нет прежнего доверия, но и не сказать, что Шуга разом берет и отпускает. Так не может быть. Пройдет неделя, как он, надломившись, соберет для Тэхёна сумку с вещами, потому что гребанный промозглый март, а этот идиот ушел без ничего. То, что он с Хосоком – немного успокаивает, конечно. Может быть, не додумается натворить глупостей. Хотя, кто теперь гарантирует, что они там счастливы вместе? Возможно, оба страдают, дошли до понимания простых истин. На чужом несчастье - что построишь? Юнги же пытается заново отстроить разбитую крепость внутри, он безвкусно ест, спит без снов и бросает вызов тому, кто сверху. «Я встану, ясно тебе?». Ноги его и не его одновременно, способные чувствовать, шевелиться, но только не идти. Шуга колотит по ним, матерится и с досады скидывает с тумбочки фоторамки, книги и чехол с очками. Его берет зло на себя, на невозможность полноценно двигаться и что-то менять. Ограниченные движения входят копьями вовнутрь и рождают агрессию, раздражительность, неудовлетворенность и отчаяние. Тэхён познал и эти стороны. Ему вряд ли понравилось. Потому что Шуга не привык к тому, чтобы самоуничтожаться под чьей-то заботой. Тэхён же не привык таковую давать в таких объемах, а потом еще и не получать никакого вознаграждения, даже элементарной благодарности. Поэтому он устал и иссох, пошел на поводу у того, кто мог только воспользоваться им. Хосок не хотел бросать Юнги вызов, но через моральное убийство Тэ словно бы сказал: «Я победил», возвысился над любовью Тэхёна и Юнги, надругался над чувствами и ушел, вытерев здоровую пару ног. Это все, что ему было нужно, все, чего он добивался. И если Тэ останется там, будет понятно, что многолетние старания Юнги напрасны, он не воспримет себя как учителя и помощника, такого себя он не прощает. И не то чтобы Юнги ждет Тэ обратно с распростертыми объятиями, он просто хочет, чтобы тот определился, что ему важнее и кто ближе, чтобы в той бестолковой голове разродился намек на здравый смысл. Шуга привык быть наедине с собой, но не одиноким. Чтобы не свихнуться, он посвящает себя музыке, но временами до давящего в уши шороха слышит, как тихо и странно кругом, как в мире откалывается по кусочку повседневной шелухи и парит пыль в воздухе. И все три этажа складываются в один, помещаются в голову и тарабанят пустотой. Без Тэхёна. Вот он едет на инвалидной коляске по асфальтной дорожке, просит сиделку оставить его на пляже, потому что больно уж охота посмотреть на серо-серебристое море, отдающее холодом, послушать крики тощих по весне чаек. А потом говорит ей, чтобы ступала в дом и вернулась за ним через минут двадцать. Та упорствует. - Прошу вас. Я не сделаю ничего, что заставит вас волноваться. Правда. Глаза Юнги искренни и серьезны. Сиделка вздыхает и, поправив плед, уходит. Наверняка набирает по дороге номер Тэхёна, делает отчет. Шуга знает, что тот втайне звонит, потому что беспокоится. Мерзавец. Хватает же совести. Пусть все думают, что Шуге не до теорий заговора. Ему действительно неинтересно, чем занимается сейчас Тэхён и чем забивает будни, ему важнее, что тот думает по поводу своих метаний. Он остается маятником даже тогда, когда уже все, казалось бы, решено. Ребенок, который не может вырасти. Время для глубинных размышлений. Это закрепилось внутри Тэхёна давно. Шуга уверен, что со смерти отца, когда мир поделился на несправедливый и его собственный. Когда умирает кумир, символ твоих надежд, ломается под волей обстоятельств – не сразу веришь и находишь объяснение, что тому виной не кто-то, а и он сам в том числе. С тех пор Тэхён видит черное и белое, а еще путается в чувствах и разочаровании, которое некуда деть из-за отсутствующего сочувствия матери. Тэ пеленает себя и лелеет, остро нуждается в том, кто поймет его изнутри молча. То место не мог занимать Чонгук, потому что он был из тех, кого Тэ хорошо знает. Зато он впускает Хоупа, польстившись на свет, некую надежду, что все не так уж и плохо. Но теряет его, потому что Хосок становится частью того же враждебного и несогласного мира, пресекает попытки борьбы, обессмысливает единственную цель. Позже, от обиженного и изгнанного Хоупа в Тэ остаются чувства, настоящие, в чем не может быть сомнений. А Юнги входит в его жизнь без слов, света и эмоций, он пробивается действиями, отковыривает скорлупу с Тэхёна и сдувает с него пылинки, добивается ответного и ставит выше Хосока на целую голову, находит в немощном и ведомом остов, не толкает в спину, а ведет за собой. Любит. Но тут снова приходит страшное и ставит Тэхёна в то же положение, что и с отцом. На его глазах опять разрушается нечто непоколебимое в лице Юнги. И Тэ силен до тех пор, пока силен Юнги. У них так заведено. До срыва оставалось недолго. Муторная ходьба по тоннелям чужой души. Шуга блуждает в них, складывает мозаику и получает более или менее ясную картинку. В ней сам Юнги занимает достаточно много места, но между ним и Тэ пролегает чернота из потерянных пазлов. Неизвестно, можно ли ее чем-то заполнить или заменить. Месяцами, уничтожающей разлукой? Тот миг, когда другой человек понятнее себя самого. Нет Тэхёну оправдания, конечно, как ни рассуждай. Юнги может оценить объективно, отойти от того, что гложет и пожирает душу, абстрагироваться от собственных чувств, но выбор Тэхёна выбивает из колеи. Он мог бы остановиться тогда, если бы захотел. Раз этого не произошло, он не особо пытался. Раз не пытался, значит уже совсем выдохся. …Из внутреннего кармана куртки Шуга извлекает любимые «Dunhill», почти полную пачку, припрятанную на черный день. И пачка тоже черная, глянцевая, поглядывает такими знакомыми буковками. Юнги любуется, вертит в руках и позволяет себе ухмыльнуться. Он прикуривает со смаком, с радостным предвкушением. Затягивается и ощущает эфемерную легкость, потекшую по глотке теплую благодать. Да, так намного лучше и приятнее. Мысли яснее. Юнги щурится на морском ветру, курит и шевелит пальцами ног, радуется мелочам. Здоровское ощущение, жаль, что раньше не удавалось понять его прелесть. Курение убивает, безусловно. Но явно медленнее, чем то, что ему способствует. Кромка воды таинственно манит к себе. В волнах есть что-то от вечного и стабильного, не имеющего ни забот, ни волнений. Можно просто заехать туда на коляске или же доползти, окунуться в холод и захлебнуться, оставшись пузырем на поверхности. Так бы поступил кто-нибудь другой. Юнги же находит такие мысли попросту любопытными. Окажись на его месте Тэхён - он смог бы провернуть такой казус, наглотался бы своих таблеток и сказал бы белому свету до свидания. Тэ не силен, Тэ зависим от чужой модели поведения и имеет свойство перенимать и копировать, но воспроизводить имеющееся в своем распоряжении богатство характера. Шуга расслабленно опускает руку и вздыхает. С дымящейся сигареты падает пепел, клеится к пледу и летит в сторону. Юнги на несколько мгновений закрывает глаза и представляет себе все, что пережил, докапывается до сейфа с чувствами и подбирает пароль. Открытие стирает с его лица каменное спокойствие. У него никогда не было возможности ослабнуть и упасть на колени, поддаться эмоциям или даже покричать, чтобы разгрузиться. Раньше он мог сказать, что конкретно его волнует и что требуется для решения проблемы. А сейчас он не может отыскать и ее корня, запутавшегося где-то в мешке тяжелого сердца. На руке браслет, сплетенный Тэхёном. Шуга носит его так давно, как будто с ним сросся. Чертов романтик. После аварии он потрепан и обесцвечен после стирки, жмет. Как будто носишь Тэхёна. Возникает диссонанс. Его хочется вернуть. Но в воображении рисуются засосы на тонкой коже его шеи, и тогда Тэ охота уже придушить, выслав потом Хосоку по почте. Пусть делает с ним, что хочет. Обидно и тяжко. В обход оправданий, разума и любви – истинное достается Шуге с холодом на щеках. Он не плакал так давно, что даже удивился, откуда в нем вдруг появилась такая человечная и закономерная функция. - Так вот, как это бывает, - говорит он тихо. Затянулся, стер немногочисленные слезы и ощутил, как развязывается клубок внутри, отступает ком и отходит тошнота. Вот так почти хорошо. Наверное, будь у Юнги машина времени, он бы все равно ничего не изменил. Он вырос на испытаниях и не считает ни одно из них лишним. Отец приходит к Юнги после обеда, чтобы извиниться, застает того в студии и даже хвалит звучащую песню. Шуга пожимает плечами и принимает сказанное на веру. И даже завязывается какой-то важный и умный разговор, после которого на руках остается конверт. Там машинный шрифт и ближайшие числа. Авиабилет. - Тебе лучше пройти реабилитацию там, Юнги, - говорит отец, показывая безумно родные свои глаза, которые так лихо прятал. – Я уже обо всем позаботился, тебя ждут. Пожалуйста, Юнги, послушай меня на этот раз. Шуга обзванивает хорошо знакомых с работы, оставляет поручения, главных и кучу наставлений. Ему важно, чтобы его деяния закреплялись заповедями. Чемодан собирается довольно быстро. Юнги уже встает на костыли, но двигается недолго и недалеко. Сиделка обнимает его со слезами на глазах, она видела многое – как разбивается человек и как склеивает себя заново, но Шуга первый, кто сумел упасть и приземлиться почти без трещин. Он несет с собой волевой дух, мило шутит и обворожительно, пусть и тоскливо, улыбается. - Не говорите ему, где я, хорошо? – просит Юнги. - Потому что я не хочу, чтобы он потерялся где-нибудь в Евразии. Это ради его же блага. И моего спокойствия. А еще… вот это передайте. Его просьбу встречают скорым кивком. И только когда Юнги оказывается на высоте одиннадцати тысяч метров над землей, вспоминает вдруг, что обещал Тэхёну далекую и загадочную Индию. Немного жаль, да. *** Чтобы целиком вернуться домой Тэхёну понадобилось около часа. У ворот. Он попросту смотрит на входную дверь, разглядывает такие знакомые окна и не может войти даже во двор, не решается и ходит вдоль по улице, с сумкой на плече и телефоном в руках. Чувствует себя грабителем и преступником, заброшенным и замерзшим. Решимость вплетается в путанные неуверенные следы на влажном от дождя асфальте. Тэхён нажимает на звонок, ждет, пока откроют. Ответа нет так долго, что Тэ успевает посчитать количество свисающих с навеса капель. Затем его приглашают в дом, вручают в руки маленький бумажный конверт и, тихо попрощавшись, говорят, что пора. Его и так долго ждали. Тэхён остается один, срывается с места и как в бреду осматривает дом, ищет Юнги везде и всюду, не находит и бежит вслед за ушедшей сиделкой. Конечно, не догоняет ее. В прихожую возвращается растерянным и озадаченным, переводит недоуменный взгляд на тот самый пакет и понимает, что это от Юнги. Дрожащими пальцами извлекает старый браслет и осколок бумажки, на котором «저장». Сохрани это. Зачем, что бы это значило? Тэ остается в минутном ступоре и туго соображает, как будто выбирается из-под толщи песка и грязи, под которой был похоронен все это время. Как ни смотри, а такая просьба обнадеживает волей-неволей. Сохранить затем, чтобы помнить или чтобы потом вернуть? Странно, но Тэхёну вдруг становится чуть спокойнее. Извечная вера в Юнги и широту его душу, в его чувства – оживает. Он не мог быть столь жестоким, чтобы уехать навсегда. К слову, совсем неясно, куда он мог исчезнуть. Поэтому Тэ звонит его отцу, там он получает только наводку: «Юнги находится на лечении, далеко отсюда. Можешь не волноваться, Тэхён-а, будет лучше, если никто не побеспокоит его». Мать тоже не в курсе, только в тех же общих чертах. Никто не хочет понять Тэхёна, а он не может рассказать, что его тянет к Юнги уже настолько, что нет сил терпеть. Он ищет хоть что-нибудь, малейшую зацепку, проводит в поисках Юнги почти все свободное время. Но где-то у него недостаточно полномочий для получения информации, где-то попросту не везет. Он не Шуга с крепкими связями во всех ячейках, он обыкновенный Ким Тэхён, и ему остается только ждать и верить, полосовать дни на однообразные скучные отрезки. Земля слишком огромна, чтобы найти там Юнги, он может быть где угодно. И он хочет, чтобы за время его отсутствия Тэ в очередной раз чему-нибудь научился. Тоска в сонных глазах отражается вперемешку с усталостью в зеркале поутру. Тэхён умывается и поправляет браслет Юнги на запястье. Он хранит его и в каждый день вкладывает только один весомый смысл, держится на обещании, которого не давал. Тэ спит с подушкой Шуги в обнимку, чаще готовит именно его любимые блюда, дочитывает его книжки и ночует в студии, прослушивая записи – старые и новые. В новых столько цепляющего, что Тэ не может быть спокоен и скручивается в клубок уже на первых куплетах. Потом читает сборник со стихами и царапает пальцами кожу на диване.       Мне без тебя, знаешь, нерадостно.       Но и не грустно, чтобы смертельно.       Ты в величинах и крепких градусах,       Ненароком со мной, но отдельно.       И пока тебя нет, я считаю морщины       На лице со щетиной лет через пять,       Где я смогу быть твоим мужчиной,       И ты не захочешь меня потерять.       Там будут другие осколки от нас       С окончательно ясной начинкой сна,       Ты бежишь от меня здесь и сейчас       По рамке картины, что мне неясна.       Заполни пробелы меж этих строк       И вспомни дороги без стрелки: «туда».       Я иду по рельсам как будто без ног,       Ты вслепую пускаешь ко мне поезда… *** Жить на сбережения с карточки Юнги – отвратно, жить в его доме, который тоже вроде бы как предан – тяжело. Но Тэхён старается не думать о совести, потому что если сосредотачиваться на ней, становится слишком. Слишком солоно, горько и параллельно к тяжелым проводам меж гудящими столбами: когда Тэ лежит на диване в гостиной – открывается вид именно на эти провода. Из своих Тэхён никого не видит подолгу, потому что Чонгук публичный человек, у него концерты, дела и ломовая занятость, а Сокджин, если и заезжает, то не знает, как помочь. Тэхён дико скучает по Юнги, испытывает такие понятные и простые чувства, что не может свыкнуться с их ощутимой массой. Не так давно прошел День Рождения Юнги, но Тэхён ничего не мог сделать, чтобы поздравить его. Он хранит браслет. Главная задача, которой подчиняется почти каждое движение и каждый шаг. Он даже не помнит, когда появился Хосок напротив, просто проводил его на кухню, по привычке угостил чаем и очнулся уже тогда, когда его спросили: «Как ты?». - Как не я, - качая головой, отвечал Тэхён. Хоуп почему-то не улетает в Японию, он явно хочет убедиться, что Тэхёна можно оставить одного. Они разошлись, как в море корабли, Хосока здесь быть не должно. И все же, в его присутствии чувствуется некий смысл. Во взгляде ни собственничества, ни той полыхающей гордыни, добродушная мягкость и та самая несравненная надежда. - Давай поищем вместе, - предлагает он. – Я смогу что-нибудь узнать по своим связям. - Делай, как знаешь, - не отказывается Тэ. Он правильно сделал, потому что со следующим визитом Хосока к нему приезжает ободряющая новость. - Я нашел Юнги. И прежде чем Хоуп успевает ослепнуть от улыбки, его горячо и нежно обнимают, благодарят от всего сердца. И Хоупу кажется, что он спас мир, как когда-то и мечтал. Пусть этот мир и явно меньше, чем загаданный, но он самый близкий.