Голубой цветок Вира

Вир был уверен, что папА сошел с ума на пару с Луи, который с визитом заявился на дачу князя и буквально вынудил последнего пригласить себя присоединиться к отдыху родителей. В отсутствии териссов между ориссами обсуждался только бал: какие прекрасные жемчужные пуговицы продаются в магазинчике у Лавров, подойдет ли роскошный свадебный камзол Луи Виру, много ли потребуется времени, что бы его подогнать по размеру и согласится ли семейный цирюльник приехать в поместье — подправить им всем прически. Младший орисс пытался отстраниться от всеобщего безумия, но папА впадал в еще большую истерику, а старший брат читал бесконечные нотации. Только в компании с князем Маруни можно было надеяться на отдых от бесконечных разговоров о предстоящем бале, что в случае Вира было вовсе не самым лучшим вариантом, оттого что в груди крепло и зрело чувство, которое вовсе не стоило лелеять и подпитывать. За всеобщей суматохой время пролетело быстро и знаменательный день настал. С самого утра несчастного Вира крутили и вертели, превращая в образчик современной моды. В жарких дебатах прошло обсуждение его прически: папА и Луи хотели нечто феерическое, а младший орисс даже челку отказался остричь. Голова Вира разболелась. Ослепленные выгодной партией в лице князя родственники отказывались слушать справедливые доводы. Слова о том, что его наряд слишком вычурный для простого бала на даче, проходили мимо их сознания. Было стыдно. Стыдно от того, что князь прекрасно понимал все нехитрые маневры папы и брата, что угадывалось по блеску его глаз, по чуть дрогнувшему в насмешке уголку губ, по снисходительной манере принимать преувеличенные, а порой и вовсе неуместные, знаки внимания. Пока никто не видит, Вир вырвал из прически цветы, выбросил их в ближайшую урну и, достав из кармана серебристую ленту, перевязал ею волосы в простой низкий хвост. ПапА на сотворенное сыном безобразие в возмущении открыл рот, но времени на полноценную нотацию не осталось, пришедший служка пригласил их спуститься в зал. Гости съехались со всей округи и даже из столицы. Возбужденные и шумные, они под сгущающимися душными сумерками прибывали один за другим в открытых экипажах и торопливо устремлялись к зданию, из открытых окон которого лились свет и музыка. Князь стоял у подножия лестницы и лично приветствовал каждого. Вир увидел его лишь краем глаза, но почувствовал, как невольно зачастило сердце. Терисс, облаченный в одновременно простой и роскошный костюм, выглядел еще более величественно и недоступно. Орисс Диа сиял, как начищенный пятак, еще бы, ведь в их честь самолично князь Раф Маруни устроил грандиозный праздник, и всего через несколько минут, когда все соберутся, терисс возьмет за руку его сына и откроет бал первым карутом, под завистливые взгляды незамужних ориссов. Да и сердца териссов не должны остаться равнодушны — сегодня его малыш дивно как хорош, даже несмотря на испорченную прическу, и вовсе не дашь ему более двадцати лет. Виром же владело иррациональное чувство стыда, ему вовсе не улыбалось открывать бал с князем. Он чувствовал себя вором, который похитил драгоценность, но не может ни сам воспользоваться ею, ни продать. Очень хотелось сбежать и спрятаться где-нибудь. В зале столь много красивых юных ориссов, среди коих разумно будет найти ему замену. Но, даже если бы Вир и вознамерился совершить трусливый побег, папА и Луи грозными конвоирами не отступали от него ни на шаг. Время то тянулось, то срывалось в неудержимый галоп. Один взмах ресницами — и двери дома закрылись, впустив последнего прибывшего, другой — протяжно заскулила скрипка, басовитый контрабас лениво вступил за ней, третий взмах — ладонь терисса слегка шершавая и горячая, блеск глаз, словно лед в солнечный день, запах терпкий и манящий. Вскинуть руки, отойти, обменяться прикосновением с неясной тенью, повернуться вокруг себя и снова вернуться в объятья жара и холода. Нет, такого не бывает. Лишь в глупых романах, которые он читал давным-давно в другой жизни, говорилось о подобном сумасшествии. Но реалии, они другие, они жестоки, равнодушны и циничны, в них нет красоты, лишь горе и боль имеют самую высокую шкалу чувства, а любовь затерялась где-то в разделе несбыточных желаний, фантазий и сказок. Карут закончился, но князь не отпустил его от себя, а повел по второму кругу танца. На краю сознания то и дело мелькали довольные лица родственников. И их ожиданиям не суждено будет оправдаться, при любом варианте развития событий волшебство не случится, и маленький мальчик Замарашка останется сидеть на дороге в обнимку с тыквой, глотая пыль из-под копыт лошадей королевских вестников, что никогда не заметят жалкого нищего, сидящего на обочине дороги, и не предложат ему примерить золотой башмак. И никак не объяснить преисполненным благих намерений папе, Луи и даже отцу, что с каждым своим поступком, с каждой уловкой, они делают только хуже, превращая его жизнь из банального рассказа в первосортную драму. Взмах ресниц — и он снова один. Князь танцует с братом, папА с териссом Керимом — мужем Луи, отец погряз в спорах о политике с неизвестным дородным господином и уже не замечает ничего вокруг. Не успел прийти в себя, вынырнуть из вод нереальности, как суровая жизнь обрушилась новым потоком, смела его к скалам и с равнодушной жестокостью кинула на острые камни, прикрывая кровь пеной и тьмой глубин. — Зайка, — горячий шепот прямо на ушко, влажные губы слегка задели холодную кожу, посылая мурашки омерзения. — Хорошо устроился, Зайка. Решил прибрать к рукам князя? — Нет! — Вир испуганно заозирался по сторонам: не видит ли кто, как близко подошел к нему Арэ. Он отступил в сторону и сам себя загнал в ловушку оказавшись в небольшом алькове, скрытым цветочными кадками. Терисс довольно заулыбался и подтолкнул его к диванчику, заваленному вышитыми подушками, заставляя сесть. — Ох, Зайка, ты меня, право слово, удивляешь. Поймать такую важную птицу всего лишь на хлебный мякиш. — Я никого не ловил, — бросил Вир и попытался уйти, но Арэ жестко схватил его за руку. — Сядь! — Что ты хочешь от меня? — вышло жалобно, потому что голос сорвался. Терисс громко захохотал, запрокидывая голову. — Правильный вопрос, Зайка, — выдавил он, отсмеявшись и утирая выступившие на глаза слезы. — Благодаря отцу своего муженька, да снизойдет благодать на его больные нервы, я получил должность жалобщика при городском совете. Неплохо, конечно, но слишком мелко, ты не находишь? — Вир в ответ неуверенно пожал плечами, его била дрожь и он боялся, что Арэ заметит это. — А коль ты так близок к Маруни, тебе же не составит труда замолвить за меня словечко? Что скажешь, сладкая попка? Вир смотрел в рыбьи глаза навыкате и не понимал, как он раньше мог любить столь мерзкого человека, как не замечал за смазливой внешностью и легкостью нрава насквозь прогнившей души, или десять лет назад Арэ еще не был таким? Тогда что могло превратить беззаботного, веселого и открытого солдата в негодяя, скрывающегося за маской благопристойности? Ориссу было донельзя противно, что когда-то эти крупные яркие губы целовали его, а мягкие руки с узкими ладонями прикасались к его сокровенному, что были они близки с ним, как нельзя ближе, взращивая голубой цветок. — Я скажу ему, — прошептал Вир и еще раз встал с дивана, но теперь его никто удерживать не стал. — Я надеюсь на тебя, Зайка. Скажи-ка, — низкий голос терриса настиг Вира, когда тот уже перебирался через цветы, — а князь, когда трахает твой тощий зад, не задается вопросом, кто оставил тебе метку? — Вир замер на мгновение в полнейшем замешательстве, он не мог поверить, что Арэ решился на столь низкие слова, а потом орисс рванул сквозь толпу, стремясь оказаться от алькова подальше, но все же услышал брошенные в след слова: — Не говори ему, что это я.