Валашская роза

Музыкальная тема ко всем главам Отрады: The Rasmus/Anette Olzon— October & April (Октябрь и Апрель)

Как апреля она Рассвет в небесах, Дитя света, звезда, и в сердце ее жар. Яркий день гонит хлад И снега капель, Октябрь и апрель Он в студеной ночи Небо октября, Тучи мрак, в сердце гром Вечного дождя, Месяц зябкий, в тоске, Вечный враг весне, Октябрь и апрель...

Единственное, о чем думал Мехмед в ту минуту, было безумное желание положить руку на затылок Раду, чтобы тот даже не подумал, не сумел отстранится. Но нет — Раду сам целовал его с пылким жаром юности, со сводящей с ума нежностью, без сомнений отдавая все и уже навсегда. Но разум опять воспротивился: «Нет, ты не имеешь права! Нельзя!», заставив Мехмеда разорвать поцелуй и отстранить от себя друга, который часто дышал и смотрел на него совершенно непонимающим, растерянным взглядом. — Прости меня, Раду, — Мехмед отступил и тяжело опустился на одну из рассыпанных по ковру подушек. — Я не должен был… — Но ты, мое Солнце, уже целовал меня однажды, — Раду с облегчением улыбнулся, спускаясь на колени к ногам Мехмеда. — Кажется, я не был против ни тогда, ни сейчас. — Ты не должен этого помнить! — Мехмед отвернулся, спасаясь от близости Раду, от всего этого совершенства подлинной красоты, когда-то послужившей образцом для иконы. От чистой прелести, которой его похоть, жарко туманящая разум, сейчас несла лишь погибель. — Ты не можешь помнить, ты тогда был слишком болен, — Мехмед, наконец, нашел в себе силы заглянуть в глаза друга. — Не можешь… — Но я помню, — Раду вновь положил свои ладони ему на плечи, и Мехмед, не имея сил противиться желанию, накрыл их своими руками. — Я помню все. Все твои поцелуи. Твои обжигающие солнечные ласки, — на мгновение он смутился, но все же продолжил: — Я помню тебя обнаженным, очень хорошо помню — в ту минуту ты был прекрасен… — Прекрати! — Мехмед больше не мог отстраниться. Твердости не осталось. Все тщательно выстроенное за три года самообладание рассыпалось во прах. — Прошу тебя, Раду. Я не имею права снова оскорблять тебя всем этим! Лучше умру! — Нельзя оскорбить любовью и желанием, — Раду, хоть и был смущен, но смотрел ему прямо в глаза, мягко поглаживая большими пальцами смуглые обветренные ладони, накрывшие его руки. — Сейчас я понял, что ты, мое Солнце, тоже не можешь этому сопротивляться, потому что… — Потому что люблю тебя больше жизни! Неожиданно, но это оказалось так легко — признаться и увлечь обнявшего его Раду на гору подушек. Накрыть его своим телом. Осторожно коснуться своими губами маняще-сладких, четко очерченных губ. И целовать до волнующей дрожи, до сбитого напрочь дыхания. И снова, слушая разум, через какое-то время отступить с сожалением, подавая возлюбленному руку, чтобы помочь ему встать. — Мы не можем вести себя так и любить друг друга в Манисе, мой Серебряный принц, — шептал Мехмед, обнимая Раду за пояс. — Но завтра мы с тобой уедем. — Куда? — Туда, где нам никто не помещает, и где мы сможем быть вместе, — Мехмед оказался бессилен отказать себе в удовольствие теперь уже открыто провести рукой по его волосам, медленно перебирая пальцами невесомые белые пряди. — Разве есть на земле подобное место? — Раду бездумно прикрыл глаза, просто наслаждаясь близостью любимого, в которой уже давно мечтал раствориться полностью и без остатка. — Есть, — Мехмед улыбнулся, внимательно вглядываясь в его лицо. Пора отрочества миновала, к четырнадцати годам стерев с него мальчишеское очарование. Но теперь весь облик Раду сиял изысканными и живыми красками юности, с крохотной родинкой над верхней губой, с нежным румянцем на щеках, как на самых светлых и хрупких розовых бутонах. — Собери все, что тебе потребуется для недельного отъезда, и будь готов на рассвете, — Мехмед в последний раз сжал Раду в объятиях. — А сейчас, молю, уходи. Иначе я сорвусь и забуду все доводы рассудка! — А потом истерзаешь за это свою совесть, — Раду с трудом разомкнул кольцо обнимающих рук. — Нет, я не буду твоим палачом, мое Солнце, — он быстро прижался губами к губам Мехмеда, а затем поспешно вышел. Кедровая дверь бесшумно затворилась за ним. «Плотская страсть? — Мехмед положил руку на грудь, чувствую, как под ладонью бешено колотится его собственное пустившиеся вскачь сердце. — Но если бы дело касалось лишь плоти, разве была бы такой сильной сердечная боль от разлуки и такой полной — радость от встречи?» — Иные страсти горят столь сильно, что превращение их в любовь неизбежно. Некоторых из людей они сближают настолько, насколько могут быть близки два человека, — как-то сказал ему один знающий и много повидавший человек. Здесь, в Манисе, он звался Кючук*-беем, хотя Мехмед знал его подлинное, настоящие имя. Как и горькую историю его жизни, которую этот сбежавший от хана тридцатилетний крымчак** сам рассказал Мехмеду в порыве откровенности, что иногда случается даже у самых стойких, закаленных и сильных. — Я верно служил своему Хану, пока не встретил ее. — Кючук-бей не смотрел на Мехмеда, взгляд его совершенно черных миндалевидных глаз был обращен ввысь, где таяли искры ночного костра, тепло которого он делил со своим нынешнем Повелителем. — Она была такая возвышенная, нежная, луноликая, с персиковыми щечками и золотыми волосами, из тех прекрасных русинок, что светом подобны утренней заре. Она и я — мы оба были ослеплены, ошеломлены вспыхнувшей между нами страстью и взаимной любовью. Но моя сверкающая звезда была наложницей ханского гарема. Самой любимой… — Что с ней случилось? — с замиранием сердца спросил Мехмед, выливая собеседнику в чашу остатки вина. Сам он воздерживался от вина, хотя ему очень нравились его запретные запах и вкус. Но хмельное питье дурманило голову, заставляя мечтать о невозможном, а молодой манисский наместник предпочитал сохранять внешнюю невозмутимость и привычную ясность мысли, позволяющую ему в любой момент решать груду неотложных и нескончаемых дел. — Когда все выяснилось, девушки из гарема по указке хана до смерти забили ее камнями. Женщины, правители и традиции иногда бывают очень жестоки, — Кючук-бей еще раз взглянул на рыжие языки костра и залпом осушил содержимое своей чаши. — А я, тот, кто должен был разделить с любимой ее участь, с позором бежал сюда, где вы приняли меня, ничего не спросив о прошлом. — Мне не нужно знать о прошлом человека, чтобы судить об его полезности и умениях, — Мехмед покачал головой. — Не тревожься, Кючук-бей, я тебя не выдам и не стану осуждать. Но я рад, что ты открыл мне свое сердце. — Хороший вы человек, Повелитель. — Черные глаза с затаившейся в них легкой грустинкой предано устремились к Мехмеду. — Поверьте, я вас не подведу, потому что моя верность вам безгранична. Нет, это не собачье послушание рвущихся к власти вельмож! Это — осознанное служение знающего себе цену человека повелителю, которому он доверил свою судьбу! «Любовь, замешанная на страсти, или страсть, родившаяся из любови, — кто мы, смертные, чтобы с этим спорить?» — размышлял Мехмед, посылая за тем единственным, кому мог доверить их с Раду счастливый секрет. — Повелитель, — немедленно явившийся по его зову Кючук-бей низко склонился. — Поезжай в Отраду, — без обиняков начал молодой человек. — Приготовь все, чтобы я мог на неделю остановиться там со своим другом. — Господин Раду наконец-то вернулись? — Следишь? — беззлобно усмехнулся Мехмед. — Служба у меня нынче такая — следить и охранять вас, Повелитель, — спокойно отозвался Кючук-бей, кладя руку на заткнутый за пояс ятаган***. Спокойствие этого натянутого как струна мускулистого человека было напускным, и потому застывшая на ятагане рука чуть подрагивала, готовая сорваться в любой момент, чтобы нанести упреждающий удар тому, кто рискнет угрожать повелителю. — Благодаря тебе и твоим молодцам я и мое окружение теперь можем вкушать пищу, не опасаясь яда, тайно доставленного из столицы, — подытожил Мехмед. — Отправляйся, Кючук-бей. А мы с Раду прибудем в Отраду завтра вечером. И еще — пришли кого-нибудь из своих, чтобы помог мне собраться и разбудил перед рассветом. — Еду. К счастью, мне не впервой проходить ночью горными тропами, — Кючук-бей согласно кивнул и направился к выходу. В дверях он обернулся и произнес странную фразу: — Разве я смею отговаривать одержимых любовью, если их уже не спасти? «И не нужно, — шептал Мехмед, в одиночестве укладываясь в постель, разобранную давно спящими челядинами. — Я ведь не жил все эти три долгих года, Кючук-бей. Только Маниса и ее насущные хлопоты не дали мне рухнуть в пучину беспросветной грусти. Ну и, конечно, Гюльшах, которая всегда поддерживала меня, ничего не прося взамен». С этими мыслями он и уснул, едва его голова коснулась подушки, наказав себе не забыть послать короткую записку умной девочке-Сфинксу, которая сама найдет, какими словами объяснить Заганосу-паше и Гюльбахар его поспешный отъезд.

***

Перед рассветом его разбудил один из подручных Кючук-бея — шустрый узкоглазый и кривоногий малый с совершенно лысой головой. Мехмед, для которого бессонница в последнее время стала привычным явлением, в этот раз никак не мог вынырнуть из объятий дивного сна, наполненного синими глазами Раду, его улыбкой и ласкающими ладонями. — Я собрал ваши вещи, Повелитель, — узкоглазый махнул рукой на две умело упакованные дорожные сумы из тисненной кожи. — А также распорядился принести завтрак и горячую воду. Помочь вам вымыться перед дорогой? — Помоги. Он мог бы и сам, но, торопясь покончить с ежедневными утренними заботами, воспользовался и спорой помощью в мытье, и полотнищами небеленой льняной ткани для вытирания, и чистой одеждой, и горячим завтраком, состоящим из лепешек с медом и большой порции мясной похлебки для поддержания сил. «Расторопный парень. Не то что мои челядины, — решил Мехмед, покидая свои покои. — Надо будет попросить Кючук-бея оставить его при мне». Раду уже ожидал его во дворе, поглаживая шею великолепного коня, серебристо-серого с белой гривой и статью, поражающей своей изысканностью и мощью. Когда Мехмед подошел, конь уткнулся изящной головой Раду в волосы за ухом, словно нашептывал ему какую-то тайну, понятную лишь им двоим. — Мехмед, мое Солнце, — белокурый юноша в тот же миг отвлекся от своего скакуна и улыбнулся возлюбленному, которого готов был безропотно ждать целую вечность. — Раду, мой свет, мой Серебряный принц, — Мехмед подошел ближе. Любовь снова сводила его с ума. Дурманила, обжигала желанием обнять. Прижаться теснее. Вновь накрыть своими губам губы, которых никто, кроме него, еще не целовал… Сбросить одежду. Утонуть в единении полной близости душ и тел… Но все, на что он мог осмелиться здесь во дворе, это легко коснуться гибкой лошадиной шеи, чтобы не вспугнуть норовистого серого жеребца, мягко добраться до его гривы и, нащупав в ее роскошной густоте вздрогнувшую ладонь Раду, стиснуть ее в своей, сплетая их пальцы в нетерпеливом пожатии. — Прекрасный конь, — Мехмед улыбнулся, нежно лаская тонкую руку. — Откуда он? — Его зовут Ясс****. Он из конюшни нашего Султана, твоего отца, — Раду вновь вздрогнул, когда ласковые теплые пальцы добрались до самого чувствительного участка на тыльной стороне его ладони. — Его подарок, подтверждающий, что я больше не заложник, коль скоро мой брат, а не отец, теперь носит титул Господаря***** Валахии. Мрачная история. Мрачная и страшная. С кровавым убийством Влада-старшего и его сына Мирчи собственными боярами. История, приведшая на престол молодого Влада — бывшего османского заложника, поддерживаемого войсками султана. А ведь он, Мехмед, даже не поинтересовался тогда, что чувствовал Раду, когда его ушей достигло известие о смерти отца и старшего брата! Зато наверняка поинтересовался человек, подарившей ему серебристо-серое сокровище, которое могло стать украшением любой конюшни от эмира до султана. — Поехали, Раду. Не стоит задерживаться, — Мехмед выпустил его руку и забрался в седло подведенного конюхом гнедого коня.

***

— Тебе не понравилось, когда я обмолвился про подарок султана, — сказал Раду несколько позже. Они только что миновали городские укрепления. Теперь впереди бежала дорога, вытоптанная копытами многочисленных лошадей. Ведь целыми днями к воротам Манисы спешили всадники, повозки. Но здесь дышалось гораздо легче, чем в городе, где было мало зелени и господствовали запахи чаршии******, базара и пыли, ежедневно выметаемой из многочисленных каменных домов с пузатыми деревянными балконами. — Не понравилось, — согласился Мехмед, направляя гнедого в сторону гор, возвышавшихся над Манисой. — Но от подарков правящего султана не отказываются. Ты, мой Серебряный принц, — сердце сжалось в нехорошем предчувствии, — виделся с ним наедине? — Все было не совсем так, — Раду вздохнул и покачал головой. — Узнав, что я в Эдирне, он послал за мной и посоветовал — всего лишь посоветовал! — ехать к Владу в Валахию. — И что же?.. Сердце сжалось еще сильнее — ведь Раду, такой красивый и чистый, был во сто крат прекраснее всех его разряженных порочных мальчишек!.. — Я отказался, — Раду улыбнулся искренней и светлой улыбкой. — А потом смиренно попросил разрешения вернуться к тебе в Манису. Тогда он подарил мне Ясса с пожеланием хотя бы изредка видеть меня среди своих друзей. — Ты больше не поедешь в столицу, — Мехмед тоже улыбнулся, наслаждаясь постепенно возрождающейся былой близостью, которую они оба, казалось, уже должны были позабыть. — Я больше не отпущу тебя к нему, мой Серебряный принц. А если и отпущу, то только под надежной охраной Кючук-бея. — Я не стану тебе перечить, мое Солнце. Раду улыбался, глядя на горы, где они вдвоем когда-то провели много счастливых дней. Сейчас все неожиданно вдруг вернулось — их дружба, теперь окрашенная в яркие цвета вспыхнувшей первой любовью, и эти горы. Горы, горы без конца, где племена скотоводов мирно кочевали со своими стадами от одного пастбища к другому. — Помнишь?.. — Помню… — Тогда догони меня!.. Серебристо-серый конь рванулся, унося на своей спине радостно хохочущего юношу в синем кафтане. Мехмед растерялся от неожиданности, но почти сразу бросился в погоню, стараясь не упустить белые волосы и изящную спину прекрасного беглеца. Но тот уже успел скрыться из виду. Мехмед пронесся среди каменистых склонов к небольшому пролеску, переходящему в редкий лиственничный лес. Там, в заросшей лощине, на пестром ковре из поздних осенних цветов неподвижно лежал Раду. Тень упала на его лицо, лишив совершенные черты всех жизненных красок; полупрозрачные веки были плотно закрыты. Задыхаясь от ужаса и почти теряя рассудок, Мехмед ринулся вниз, рухнул рядом с ним на колени, провел руками вдоль прекрасного юного тела. — Ты... Я убью тебя за такие шутки, — прошептал Мехмед, когда Раду распахнул глаза и, обняв за шею, нежно, но непреклонно потянул его в свои объятия. — А потом убью себя. — Не надо о смерти, мое Солнце, — Раду содрогнулся и прижался к Мехмеду еще теснее. — Лучше поцелуй меня. Их губы соединились и через секунду они целовались, как одержимые, не ища спасения от любви, за которую готовы были заплатить любую, даже самую высокую цену. Прерывались на несколько мгновений, смотрели в глаза и снова, и снова целовались, полностью отдаваясь нетерпеливым, пылким, лихорадочным касаниям рук и губ, больше не скрывая безудержного желания, которое давно толкало их навстречу друг другу. — Здесь не Маниса, — шептал Раду между поцелуями, отвечая на ласки Мехмеда отчаянно смелыми, но вместе с тем неопытными и неумелыми юношескими ласками. — Теперь мы можем… — Только не здесь. Осенью эти кряжи непредсказуемы и опасны лихорадками, притаившимися среди камней, — Мехмед приподнялся на локтях и успокаивающе провел подушечками пальцев по вспухшим и алым от поцелуев губам возлюбленного, доверчиво распростертого под ним. — Потерпи, мое сердце. Совсем скоро мы будем в моем доме в горах, где нам уже не придется сдерживать себя. — Я купил его для собственного уединения у бывших владельцев больше года назад и назвал Отрада, — рассказывал Мехмед, когда они рука об руку покидали лощину, едва не ставшую первым приютом и хранителем их тайной любви. — Дом небольшой. По моему приказу его расчистили и привели в порядок. Никаких ухищрений, но я тешу себя надеждой, что тебе там понравится, мой Серебряный принц. Удивительно, но полученные и подаренные ласки неожиданно успокоили их, словно став наградой за года, проведенные порознь друг от друга. Телесная суть на время умолкла, позволив одолеть последний участок дороги в воспоминаниях, долгих и нежных взглядах и неспешных дружеских разговорах, приятных им двоим. Солнце клонилось к закату. В наступающих фиолетовых сумерках они наконец достигли двухэтажного каменного строения, отгороженного наполовину разрушившейся старинной стеной от провала, который начинался прямо за домом. В часе пути, за горой, раскинулась довольно большая деревня скотоводов, но хорошо укрепленная Отрада застыла в отдалении среди низких сосен, словно одинокий, но надежный часовой. — Мне очень здесь нравится. Раду улыбался. Его глаза с каким-то наивным ребяческим восторгом оглядывали скромное прямоугольное помещение первого этажа с низким потолком и скамьями, накрытыми простыми коврами грубой местной работы, уютно подсвеченное золотистым светом нескольких бронзовых светильников, которые принес предупредительный и невозмутимый Кючук-бей. Сев за стол, молодые люди отдали должное и великолепному ужину, и милой сердцу беседе о книгах и знаниях. Покончив с трапезой и оставив Кючук-бея убираться и разбирать вещи, они вдвоем вышли во двор, где моментально направили свои стопы к бездонной яме, когда-то огороженной древней массивной кладкой из необтесанных камней. — Хочешь, я подарю тебе Отраду? — спросил Мехмед, осторожно обнимая тонкие плечи стоявшего к нему спиной возлюбленного, чьи глаза были прикованы к темным теням, свивавшимся на дне провала. — Конечно, если пообещаешь быть благоразумным и никогда не подходить к самому краю. — Иногда хочется отбросить благоразумие и подойти к краю, чтобы почувствовать, каково это — сорваться, — очень тихо прошептал Раду, накрывая его ладони своими руками. Его голос вздрогнул, пальцы тоже вздрогнули и сжались. И тогда Мехмед мягко развернул его к себе, вгляделся в потемневшие от желания глаза и задал вопрос, который мучил его вторые сутки: — Поэтому вчера ты меня поцеловал? Дождавшись ответного кивка: «Да, я хотел сорваться. Я три года мечтал об этом», он почти невесомо провел кончиками пальцев по горячей щеке, по рассыпавшимся длинным волосам, по смутно белеющей в темноте шее, потом приблизил свои губы к нежным губам и спросил, прежде чем приникнуть к ним поцелуем: — Ты сказал, что помнишь меня обнаженным. А сейчас ты хочешь этого снова? — Да, любовь моя. Да, — словно в горячечном забытьи шептал Раду, пока Мехмед увлекал его за собой к дому, тишина которого в этот час сулила им двоим долгожданное уединение и наслаждение. Наверху, в полутемной опочивальне, куда они поднялись по приставной лестнице с перекладинами вместо ступеней, дорожные одежды с тихим шорохом были сброшены к изножью низкой старинной кровати. Переступив через них босыми ногами, они замерли, потом посмотрели друг на друга… и, сделав шаг навстречу, соединились в сладостном и тесном объятии, не испытывая ни сомнений, ни стыда. Опустившись на ложе рядом с возлюбленным, Мехмед долго и с упоением целовал его прекрасную шею, нежное местечко за ярко алеющим ухом, наслаждаясь каскадом белокурых волос, вдыхая их непередаваемый каштановый аромат; грудь, живот, шелковистую кожу набухшей плоти, истекающей перламутровой влагой — сердце окончательно раскололось, едва он коснулся ее своими губами. Раду отвечал ему со всем жаром неискушенного тела — гортанными стонами, ласкающими ладонями. Целовал его сам — губы, плечи, каждый обычно скрытый одеждой участок кожи, — вырывая из уст Мехмеда ответные хриплые стоны, шептал: «Я так люблю тебя, мое Солнце! Я умру за возможность быть с тобой!», и снова целовал. — Я тоже люблю тебя, Раду, моя прекраснейшая Валашская Роза, — Мехмед отстранялся на мгновение, с восторгом вглядываясь в дорогие сердцу черты, смутно различимые в неясном мерцании светильника, стоявшего в изголовье кровати, потом приникал еще теснее, повторяя, повторяя бесконечно: — Я очень, очень сильно люблю тебя! Полностью растворившись в нежных ласках, они, казалось, дышали единым дыханием, осознанно оттягивая момент обладания, которого властно требовали их прижатые друг к другу тела. Мехмед — из-за страха причинить боль единственному и желанному; Раду — просто потому, что в своей неопытности не имел представления, как нужно действовать дальше. Но их ноги, руки и бедра уже жили своей жизнью: они повели и направили их, разрушив последнюю надуманную преграду. Раду глубоко вздохнул и обхватил бедра Мехмеда согнутыми в коленях ногами. Тот поцеловал плотно закрытые веки, мягко толкнулся наугад — и двинулся внутрь постепенно раскрывавшегося под его осторожным натиском тела. Вперед. Назад. Снова вперед — теперь сильнее и глубже, сминая тонкую кожу, как того желал отчаянно стонущий, прильнувший к нему Раду. Как того желал сам Мехмед — двигаться, двигаться, двигаться, наполняя их обоих мучительной сладостью, сжимая в своих объятиях вдруг выгнувшегося дугой возлюбленного: Мехмеду пришлось остановиться, чтобы успеть поймать разгоряченными губами все его восторги, признания и стоны, ощущая липкую влагу на своих руках. И опять — двигаться, двигаться и наконец окунуться вслед за ним в бесконечное и острейшее из удовольствий, что вырвалось из бешено колотившегося сердца вместе с громким криком и благодарными слезами. А в конце — снова поцеловать его: «Люблю тебя, бесценный» и уснуть почти мгновенно, намертво прижавшись друг к другу, так и не сумев расплести обнимающих рук.

***

Они давно уже крепко спали и не видели Кючук-бея, который, неслышно ступая, поднялся к ним на второй этаж. Укутав спящих покрывалом, подбитым козьими шкурами, он отстраненно подумал, что взаимная любовь прекрасна во всех ее проявлениях. И что отныне именно ему, Кючук-бею, придется бдительно охранять тайну этой не всем понятной любви. А значит, нужно будет приставить кого-нибудь к белокурому юноше, сейчас безмятежно спящему в объятиях повелителя. Да и самому Повелителю тоже не помешает дополнительная охрана, особенно — в свете последних известий, которые только что доставил явившийся из Манисы шустрый узкоглазый гонец…