Валашская роза

Мой Серебряный принц, мой бесценный Раду!

Неужели я позволил себе обидеть тебя хоть чем-то? Или ты не оставил мне даже короткой записки перед отъездом лишь потому, что мой визирь тебе не позволил?.. Раду, ответь мне! Ты так внезапно исчез, и теперь я гадаю, в чём дело. Вчера, слушая бесчисленные доклады своего окружения, я вдруг отчаянно захотел увидеть тебя, но… Быть наместником Минисы — это не привилегия, а тяжелая обязанность. И я, тоскуя по твоим белоснежным локонам и глазам, наполненным синью небес, искал утешения в стихах поэта: В том не любовь, кто буйством не томим, В том хворостинок отсырелых дым, Любовь — костёр пылающий, бессонный. Влюблённый ранен. Он — неисцелим! Раду, мой хороший… Я не приказываю тебе, нет, я — прошу! Вернись, мой милый друг, и исцели мою рану! Дай мне ещё хоть на мгновение ощутить прохладу твоих нежных губ, обожги меня страстью и рассей печаль моего сердца о тебе, мой бесценный!» Рука дрогнула, дописывая последние строки. Мехмед глубоко вздохнул, запечатал послание и повернулся к Кючук-бею. — Поезжай в Эдирне, — сказал он, протягивая свиток верному стражу. — И не забудь перед отъездом получить у Заганоса-паши верительную грамоту, которая станет для тебя пропуском в его столичный дом. — Прямо сейчас и отправлюсь, — затянутый в черное Кючук-бей привычно склонился, принимая письмо и пряча его за пазухой. — Вы еще гневаетесь на вашего визиря, Повелитель? — Есть немного, — ответил Мехмед, убирая письменный набор в серебряную шкатулку, помеченную его инициалами. — Не люблю, когда важные решения принимают за моей спиной. Утром после исчезновения Раду он метался по своим опустевшим покоям как хищник, загнанный в клетку, и впервые со времен отрочества позволил себе накричать на насмерть перепуганных слуг. Не привыкшие к подобному обращению челядины в панике бежали мимо Заганоса-паши, который как раз шел по коридору, чтобы принять на свою голову всю тяжесть гнева своего молодого и в данный момент — весьма рассерженного господина. — Я вынужден был отправить Раду в столицу ради нашего общего блага, — спокойно заявил он Мехмеду. — Венецианцы и генуэзцы готовы, наконец, за некоторое вознаграждение предоставить нам важные сведения о незаконных поборах, налагаемых на них людьми Халиля-паши. — Незаконные поборы? — Мехмед усмехнулся. — К чему эти цветистые обороты, мой друг и наставник? Нас никто не слышит, поэтому называйте эти поборы тем, чем они являются на самом деле. — Взятками, мой Повелитель? — Заганос-паша вернул усмешку. На самом деле у него отлегло от сердца, когда он увидел, что тщательно выпестованная рассудительность и государственный ум в Мехмеде даже сейчас возобладали над личным, и гнев манисского наместника стремительно пошел на убыль. Заганосу-паше не нужно было объяснять, что произошло в Отраде — для этого он был слишком умен. К тому же он видел Раду и видел глубокие тени под его блестящими глазами, что с головой выдают всех недосыпающих, но счастливых влюбленных. Да, эти двое определенно перешли черту — здесь, в Манисе, или там, в Отраде; разницы в том, где это случилось, теперь не было никакой. Главное, чтобы в своем чувственном опьянении они нашли в себе силы не нарушать приличий, и помнили о собственном долге. А долг предписывал Мехмеду прежде всего пресечь то влияние, которое высшие чиновники оказывали на правящего султана, подталкивая его к решению объявить новорожденного шехзаде Ахмеда своим наследником в обход старшего сына. — Итак, знать Порты во главе с Великим визирем получает взятки от гяуров, — задумчиво произнес Мехмед, все больше становясь рассудительным и серьезным. И Заганос-паша в который раз подивился, как быстро его бывший воспитанник научился трезво оценивать обстановку и не поддаваться гневу, который, без сомнения, до сих пор клокотал в его груди. — Если нам удастся это доказать, — продолжил Мехмед столь же задумчиво, — то удастся и принудить Халиля-пашу к переговорам и, соответственно, заставить его действовать в наших интересах. Вряд ли он захочет разоблачения и неизбежного скандала. Опасную игру вы затеяли, Загнос-паша, — добавил он, взглянув на поглаживающего аккуратную бородку визиря. — Мы все ее затеяли, эфенди, когда начали прореживать ряды знати здесь, в Манисе, и расставлять на ответственные посты преданных вам людей. А за Раду не беспокойтесь, — Заганос-паша вдруг улыбнулся с лукавой теплотой. — В Эдирне он остановится в моем доме, где ваша сестра — моя прекрасная и добрая супруга, — позаботится о нем, как о собственном сыне. «Дорого бы мне обошлось решение послать Раду в столицу, если бы Мехмед не был так сильно заинтересован в возможности приструнить Халиля и взять над ним верх», — размышлял Заганос-паша. Он не долго пробыл у Мехмеда. Повелитель отпустил его, заявив, что желал бы с глазу на глаз переговорить со своим телохранителем Кючук-беем. Тот в сопровождении осанистого молодца уже показался в коридоре и очень учтиво раскланялся с визирем, покидавшим покои наместника. — Достопочтенный паша, позвольте представить вам Юсуфа, — Кючук-бей выпрямился и выверенным жестом указал на своего спутника. — С этого дня он по приказу нашего Повелителя будет вашим личным охранником и станет сопровождать вас везде, куда бы вы не направлялись. «Великолепно, мой молодой друг! — визирь от души расхохотался про себя, внешне сохраняя полную невозмутимость. Однако, восемнадцатилетний Мехмед оказался много умнее и предприимчивей, чем он о нем воображал! — И теперь этот охранник станет докладывать своему господину о каждом моем шаге. Что ж. Все правильно: в политике не следует давать слишком много воли даже своим друзьям. Когда-то я сам учил мальчика этому…» — Думаю, мне стоит поблагодарить Повелителя за его заботу о моей скромной персоне, — вслух произнес Заганос-паша, глядя в непроницаемое лицо Кючук-бея. — Это не обсуждается, — тот снова учтиво склонился. Но в его учтивости Заганосу-паше явственно почудилась определенная доля угрозы верного цепного пса. — Это для вашего блага и ради общей пользы, господин визирь. «Однажды ради общей пользы зубы этого пса вопьются в чье-нибудь горло», — хмыкнул Заганос-паша, наблюдая, как Кючук-бей затворяет двери в покои Мехмеда, чтобы никто не мог слышать, о чем они говорят. Предаваясь подобным размышлениям, визирь степенно двинулся к выходу, радуясь, что за собственное скоропалительное решение отделался всего лишь кратковременным изгнанием и предупреждением в лице осанистого Юсуфа, который отныне следовал за ним по пятам.

***

В тот день, как и в день отъезда, Кючук-бей пробыл у Мехмеда совсем короткое время. Вскоре все желающие могли видеть, как он, одетый в лисью шапку и теплый кафтан из добротной черной ткани, миновал городские укрепления Манисы и пустил своего скакуна галопом в сторону далекой столицы. Мехмед меж тем в сопровождении двух новых телохранителей отправился в город. Охрана не была его глупой прихотью, как и эта вынужденная поездка. Сейчас правитель победил в Мехмеде тоскующего в разлуке любовника. Переселенцы, которые тянулись в Манису с повозками, чадами и домочадцами, — вот что отныне стало главной из его бесконечных забот. Греки, болгары, армяне, арабы, евреи и, естественно, турки. Гяуры и единоверцы… Все они в равной мере терпели бедственное положение в осенней Манисе. Хотя единоверцам было попроще: сердобольные горожане, проникнувшись сочувствием, отрывали страдальцам и их семьям собственные гостеприимные дома. Гяурам приходилось тяжелее: многие из них коротали сначала октябрьские, а потом и ноябрьские ночи в своих повозках, укутавшись в тонкие покрывала, а некоторые, не имеющие даже подобной роскоши, прямо на голой земле. — Неужели ничего нельзя сделать? — спрашивал Мехмед у возвращенного ко двору Заганоса-паши. — Маниса богата, и люди вправе ожидать от нас помощи, которая бы облегчила их горькую долю. — Да, благодаря вам, эфенди, Маниса богата, — отвечал тот своему встревоженному повелителю. — Но ее доходы идут на воинов, которых для нас готовит ваш тесть, отец Гюльшах-хатун. Воины эти тоже не были глупой прихотью избалованного юноши, возомнившего себя полноправным властителем. Набранные по крестьянским наделам вчерашние мальчишки конечно пока не могли поспорить с элитным янычарским корпусом султана, но были неплохо натасканы и обучены опытной рукой эмира, прошедшего несколько войн. Что и говорить: Мехмеду нравилось бывать у тестя и видеть, как тренируется и крепнет его воинство. В самом деле — оно постепенно, шаг за шагом становилось реальной силой, с которой вскоре придется считаться не только отцу, но и тем из его окружения, кто был недоволен политикой, проводимой манисским наместником! — И все же нельзя оставлять людей в таком положении, — стоявший у окна Мехмед вздохнул, глядя на голые ветки деревьев, с которых опадали последние листья. — Ведь приближается декабрь, а с ним и настоящие холода. — Повелитель обязан давать своим подданным направляющую и объединяющую идею и быть хорошим для всех и каждого, — Заганос-паша задумчиво огладил свою бороду. — Да, кое-что вполне можно сделать, мой друг. У меня есть загородный дом, которым я не пользуюсь. Там я мог бы спокойно принять и разместить несколько семей, пока не наступит весна. — А что делать с остальными? — спросил Мехмед с тревогой. В нем все еще была жива картина его посещения городской площади, где временно ютились переселенцы-гяуры, которые сначала с удивлением, а затем — с восхищением смотрели на красивого, но очень усталого молодого правителя, который вежливо спешился с гнедого, чтобы на равных говорить с ними. — С провизией проблем не возникнет, — обещал Мехмед людям, чьи охваченные тревогой лица вдруг озарялись каким-то внутренним светом и с надеждой устремлялись к нему. — Дворец откроет свои погреба, и каждый день сюда будет приезжать повозка, где вы найдете все, что вам будет нужно, чтобы не умереть с голода. Это то малое, что я пока могу для вас сделать. — Этого более чем достаточно, Повелитель, — прошамкал стоящий в первом ряду какой-то седой и сгорбленный старик. — Вы в самом деле настоящий повелитель. Пускай не нашей веры и слишком молодой, но без сомнения самый достойный, которого я встречал на своем долгом веку!... ... — Так что же нам делать с остальными? — снова спросил Мехмед у своего визиря. — Попросить о помощи новую знать нашей благословенной Манисы, — визирь отвлекся от размышлений. — Надеюсь, богатые люди внемлют вашей просьбе и по моему примеру уступят переселенцам загородные дома.

***

Заганос-паша как в воду глядел: знать Манисы в самом деле прислушалась к призыву своего наместника и повелителя. И первым, кто откликнулся, был Махмуд-паша. Он происходил из древнего ромейского* рода и еще в ранней молодости был захвачен турками-османами в плен. Смелый воин, великолепно образованный и воспитанный в лучших классических традициях, с подлинным гордым светловолосым константинопольским ликом, в Империи Османов он неожиданно для всех принял правую веру, после чего немедленно был освобожден и по протекции одного из своих пленителей поступил на службу к султану — вот то, что еще в столице слышал о нем Мехмед. Но от своего визиря он теперь знал и другое: Махмуд-паша, по его словам, обладал живым и энергичным характером и мог громко смеяться, хотя после навязанной ему султаном женитьбы на одной из разжалованных наложниц нечасто позволял себе подобную вольность. Вообще, эта постылая женитьба здорово изменила и самого Махмуда-пашу, и его отношение к султану, которому он когда-то доверился сам и в чьи ненадежные руки вложил собственную, в одно мгновение исковерканную царственным капризом судьбу. Должно быть, именно поэтому Махмуд-паша полугодом ранее с энтузиазмом ответил на письмо молодого наместника, в котором тот приглашал его в Манису и предлагал взять на себя роль наставника и учителя маленького шехзаде Мустафы. Да и старшего Баязида пришла пора постепенно отрывать от материнской юбки, невзирая на несомненные в будущем протесты чрезмерно заботливой валиде Гюльбахар-хатун. — Можете по собственному усмотрению располагать мной и моим загородным домом, который вы мне пожаловали, Повелитель, — Махмуд-паша с достоинством склонился перед Мехмедом. — Также позвольте пригласить вас завтра в мой городской дом на праздник по случаю рождения шехзаде Ахмеда — сына нашего Султана, да пошлет ему Аллах всяческое благополучие и долгие годы жизни! — По случаю рождения шехзаде Ахмеда? — Мехмед с удивлением взглянул в светлые глаза собеседника. — Вы в самом деле устраиваете праздник по этому поводу, Махмуд-паша? — Конечно, Повелитель, — тот кивнул с безукоризненной и насквозь фальшивой вежливостью, которую вкупе с дипломатией всем знатным выходцам из Града Константина прививают с младых ногтей. — А еще — по поводу моего дня рождения, — улыбка Махмуда-паши неожиданно стала искренней, а взор преданно обратился к Мехмеду. — Так могу ли я рассчитывать на ваше присутствие, мой Повелитель? — Да, я неприметно буду. Заметив проскользнувшего к нему в покои Кючук-бея в запыленных дорожных одеждах, Мехмед поспешил отпустить весьма обрадованного его согласием Махмуда-пашу. Едва дверь за ним закрылась, Мехмед обратился к верному стражу, который уже протягивал ему ответное послание Раду. — Твоя быстрота может поспорить с горным ветром, Кючук-бей! Я ждал тебя не ранее, чем через неделю! — воскликнул он, с нетерпением разворачивая свиток, чтобы в неплотном полумраке подкрадывающейся осенней ночи прочесть изящные строки, которые хлынули в самое сердце, снова обволакивая его призраком недавней, но все еще безумно горячей любви.

«Мехмед, любовь моя, Солнце Мира!

Разве возможно, чтобы я, одержимый любовью к тебе одному, стал мечтать о чьих-то чужих объятиях? Нет! Мой поспешный отъезд был вызван лишь желанием помочь осуществлению планов Заганоса-паши, затеянных им ради нашего общего дела. Теперь же, получив твоё полное тоски и печали послание, я и сам потерял покой, но к несчастью, хлопоты эти удерживают меня вдали от Манисы. Но как только я смогу разобраться с ними, то сразу припаду к твоей ране, нанесенной мною по неосторожности. Обещаю, мой драгоценный друг, своей любовью и лаской, страстью и нежностью вымолить у тебя прощение. Только прошу — не грусти, не печаль моего сердца. Всё настоящее должно быть подвергнуто испытанию, чтобы окончательно закалиться. Считай нашу разлуку тем самым испытанием, в котором, как в горне, самородок золота плавится, а затем — льется в форму, являя миру красоту, созданную умелой рукой ювелира. Вспомни Отраду, где мы с тобой осознали, насколько друг другу дороги. Я отдал бы все, чтобы в эту минуту оказаться с тобой там и забыться в твоих сильных и нежных объятиях, мой Мехмед, мое Солнце. Ведь я так сильно тебя люблю!» — Я тоже люблю тебя, Раду, — прошептал Мехмед, прижимая послание к груди. Он снова всем телом, всей душой вспоминал своего прекрасного юного возлюбленного. Его влекущие глаза, всегда плотно закрытые в моменты страсти. Ласкающие ладони… Рельеф белоснежной и ослепляющей красотой наготы. Его светлую улыбку… Их пальцы, сплетенные в нетерпеливом пожатии… — Подожди, Кючук-бей, сейчас будет ответ. Мехмед присел за стол, чтобы написать торопливо: «Вот видишь, как мало нужно человеку. Твое письмо, мой хороший, попало ко мне, и теперь я смотрю на все другими глазами. Все кругом чудно, наполнено смыслом и красотой. Не скрою, несколько дней назад я побывал в Отраде, хотя горные перевалы уже засыпаны снегом. Ты представляешь, стоило мне приблизиться к дому, как я сразу же ощутил твое незримое присутствие. Мне даже показалось, что ты сейчас выйдешь, и моя грусть исчезнет совсем. И теперь я с надеждой жду, что твои дела наконец-то закончатся, и мы воздадим друг другу сполна: все недосказанные слова, негу поцелуев и океан ласки, в котором утонем. Но смерть нам не будет грозить! В том океане любви нас ждет наслаждение и радость. Друг мой, не мучай меня. Приезжай поскорее!» — Сможешь отправится завтра в Эдирне? — спросил Мехмед Кючук-бея, который невозмутимо ожидал приказаний, ни одним жестом не выказывая усталости после долгой дороги. — Да, — коротко ответил тот, пряча новое послание. — Вам стоит отдохнуть, Повелитель. Господин Раду обеспокоен, что вы совсем не спите в его отсутствие. — Что делать, — Мехмед развел руками. — Спокойный сон для меня закончился вместе с отъездом Раду. — Вы сильно любите его, — Кючук-бей понимающе улыбнулся. — Люблю, — Мехмед тяжело опустился на край разобранного для ночи ложа и спрятал лицо в ладонях. Кто бы знал, как сильно он устал от нескончаемых интриг султанского окружения и собственных забот! Но еще сильнее его терзало беспокойство за возлюбленного и тоска от вынужденной разлуки. — Не тревожьтесь за господина Раду, Повелитель, — ободрил его Кючук-бей. — Хуршид с него глаз не спускает и окружает вниманием. А вам просто необходимо выспаться. Ложитесь, Повелитель, я постерегу ваш сон. Мехмед не стал противиться. И вскоре его в самом деле сморил чудеснейший из снов, в котором он и Раду с упоением целовались, лежа на дне лодки, мягко покачивающейся среди ярко-синих морских волн.

***

Поутру отдохнувший Мехмед проводил Кючук-бея и снова занялся делами переселенцев. Теперь, когда все утряслось, требовалось организовать подводы для пеших и проследить за их отправкой к ожидающим новых жильцов домам. Это заняло гораздо больше времени, чем Мехмед сам себе наметил, и потому он вспомнил о предстоящем празднике лишь тогда, когда городская площадь совсем опустела, а в равнодушном и стылом ноябрьском небе зажглась первая робкая звезда. Дом Махмуда-паши затерялся среди подобных ему домов богатого квартала. От улицы его скрывала высокая стена с массивными воротами. Ворота были резные, темного прочного дерева; стены — девственно белые; вместо окон — продолговатые ниши с белоснежным узором. Внутренний двор украшали высокие кипарисы; их темные верхушки виднелись из-за стены. Ворота распахнулись, ибо почетного гостя давно поджидали. Сам Махмуд-паша взял на себя обязанность сопроводить Мехмеда через анфиладу комнат в богато убранные покои, где в самом центре, устланном коврами, сидели нарядно одетые гости. Они играли на музыкальных инструментах и пели. — Позвольте предложить вам кофе и сладости, мой Повелитель, — сказал Махмуд-паша, когда Мехмед отведал всех угощений и объявил гостеприимному хозяину праздника, что насытился. — Пожалуй, — ответил тот, рассеянно прислушиваясь с стройному пению. — Седиф! — Махмуд-паша хлопнул в ладоши, и юноша в красном кафтане отлепился от стены так быстро, словно давно ожидал этого жеста. — Седиф был близок к нашему Султану, — неприметным движением век Махмуд-паша указал на пригожего юношу, склонившегося перед Мехмедом со всем отпущенным ему почтением. — Но теперь он такой же скиталец, как и я, поскольку имел несчастье впасть в немилость. — Вот как? — бросил Мехмед, почти не слушая собеседника. Атмосфера праздника его так и не захватывала, и это очень обеспокоило Махмуда-пашу, который всеми силами пытался развлечь своего дорогого гостя и повелителя. — Да. Еще в столице я слышал, что Седиф великолепно танцует с факелами. Может быть, посмотрим на этот танец? Ты ведь не откажешься станцевать для нас, Седиф?.. Замечательно! Принесите факелы! — И он снова хлопнул в ладоши, заметив интерес, на миг промелькнувший в глазах молодого властителя. Мехмед, чьи мысли даже на празднике не оставляли заботы о доставке продовольствия переселенцам, наконец-то отвлекся и в самом деле с интересом посмотрел на Седифа. Изящный и тонкий, подобно виноградной лозе, тот уже замер перед рассевшимися в круг зрителями, ожидая, когда ему подадут горящие факелы и наполнят четыре чаши пылающим маслом. Вокруг пояса он неторопливо повязал красные шелковые платы. Музыканты заиграли. Поначалу мелодия была тягучей и медленной, как и сам танец — с мягким поворотами, приседаниями и плавными выпадами. Но вскоре музыка оживилась, стала быстрее, ритмичнее, и следом за ней ускорил свои движения черноглазый пригожий юноша в красном кафтане. Но вдруг он замер, застыл, как тонкая натянутая струна. Факелы полыхали. Зрители, завороженные игрой света и пламени, громкими возгласами требовали продолжения. Но Седиф не двигался, тянул — до того момента, когда напряжение достигло предела и держать томительно долгую паузу стало уже невозможно. И вот — новый взмах выразительных рук. Общий крик восхищения вырвался из множества уст, и музыка подчинилась диктату огня. Он горел и в руках Седифа, и в чашах с маслом, и в сердцах восторженных зрителей. Он наполнял своей энергией воздух, заряжая безумием окружающее пространство. И всем этим управлял гибкий, юркий мальчишка в красном кафтане, бросивший факелы в бронзовый таз, изящным жестом развязавший платы и принявшийся ими размахивать, имитируя всполохи пламени. Неожиданно красный плат загорелся, огонь устремился к своей не прерывающей танца жертве, но когда ситуация уже казалась зрителям угрожающей, Седиф изогнулся, ловко метнув остатки пылающей материи вверх. Казалось, вспыхнул сам воздух, а юный безумец тем временем уже размахивал другим подожженным платом, создавая сверкающий вихрь и дожидаясь минуты, когда опасность заставит его снова подбросить вверх догорающий алый шелк. Он танцевал всё быстрее, кружился в стремительном темпе, и сам был подобен жаркому огненному урагану. И в тот самый миг, когда ошеломленные зрители, позабыв обо всём на свете, с жадностью пили энергию огня и танца, что мальчишка щедро на них изливал, тот ловко подхватил из таза горящие факелы и, выгибаясь как кошка, довершил сумасшествие, вращая ими над своей головой. Музыка постепенно смолкала, больше не в силах поддерживать это полыхание жизни и страсти. Затих и Седиф… И тут Мехмед решительно поднялся. Он все истолковал правильно. Все прочитал в намертво прилипшем к нему взоре Седифа. Это огненное безумие, этот дерзкий и откровенно чувственный танец были предназначены лишь ему одному.